Дело в способности производить исповедальное и заказное по очереди и через запятую.

Оцените материал

Просмотров: 31889

«Я» Игоря Волошина: за и против

Георгий Мхеидзе, Мария Кувшинова · 13/10/2009
«Лучший фильм года» или «главный позор отечественного кинематографа»? ГЕОРГИЙ МХЕИДЗЕ и МАРИЯ КУВШИНОВА высказали противоположные мнения о фильме Волошина

Имена:  Игорь Волошин

©  Аргумент Кино

«Я» Игоря Волошина: за и против
Георгий Мхеидзе — за

О режиссере Игоре Волошине заговорили после документальной притчи про Чечню «Сука» (2001) — и отношение к нему сложилось, мягко говоря, неоднозначное. Его полнометражный дебют «Нирвана» (готический киберпанк о гротесковых наркоманах с трудной судьбой) авторитетный критик Волобуев предлагал попросту сжечь. Агитбоевик «Олимпиус инферно» (о нападении Грузии на Осетию), по достоверным слухам, снятый на кремлевские деньги, окончательно перевел тридцатипятилетнего Волошина в категорию «нерукоподаваемых» для значительной части либеральной интеллигенции. Его сценарий «Я», вышедший два года назад, был принят благожелательнее, чем фильмы, но (при всей достоверности и искренности авторской исповеди о собственных духовных метаниях и друзьях юности, утонувших в штормах ранних 90-х) вызывал ощущение некоторой бессвязности и сумбура. Тем поразительнее, что, сняв по этому сценарию фильм, Волошин смог опровергнуть все предъявляемые ему обвинения. Он выпустил на экран мрачную, жестокую и эффектную притчу, которая с безжалостной четкостью препарирует метафизическое подбрюшье реальности, не допуская претензий ни к медиуму, ни к месседжу.

Восемнадцатилетний Герой (Артур Смольянинов), спасаясь от призыва, оказывается в севастопольской психбольнице — инфернальном босхианском калейдоскопе необыкновенного безумия. Там он учит дураков встречать главврачиху (Анна Михалкова) дружным криком «Хайль Гитлер!», с первого укола влюбляется в медсестру (Оксана Акиньшина), а главное — надеется дождаться Румына (Алексей Горбунов), буйного местного харизматика, который десять лет назад перебежал дорогу всесильному садисту-старлею, сынку магаданского прокурора, и с тех пор «шел по дуркам страны, как по этапу». Попытки бунта в духе формановского Макмерфи сменяют провалы аминазиновых инъекций, густо замешивающих настоящее и прошлое в единый дьявольский шейк. Герой все чаще грезит собственным отрочеством. В нем на дворе не 93-й, а 87-й, и ему едва минуло двенадцать. Юный герой (блестящая роль Влада Исаева) яростно добывает себе авторитет в компании старших, восторженно употребляя вместе с ними все, что «вставляет», и с благоговением внимает бунтарским проповедям того же Румына, каждым своим словом и жестом разрушающим любые нормы благопристойного бытия.

©  Аргумент Кино

«Я» Игоря Волошина: за и против
Непостижимым образом Волошину удалось запомнить и воскресить мир тогдашних мизераблей с голографической отчетливостью. От карнавальных нарядов свиты Румына до выверенной по секундам сцены варки каннабинольного «молока»; от набора книжек в передаче мамы, навещающей сына в «дурке», до содержания бреда его соседа по палате («на Тибете через неделю прозрел, как в фильме “Хищник” со Шварценеггером») — всё достоверно, всё сделано «как было». Даже выбор музыки оказывается пугающе точен: именно под трагичную балладу Майкла Джиры «Love Will Save You» на глазах автора этих строк люди на самом деле делали первый шаг в водоворот героиновой спирали. И именно когда на кассете с первым альбомом Михаила Шуфутинского дело доходило до столь же безысходно-печального «Вязаного жакета», старшие пацаны на скамейке за гаражами отставляли в сторону бутылки с вином и принимались грустить. Дело, однако же, не в изяществе отдельных деталей, а в величии всей конструкции в целом. В гиперболической волошинской оптике разрисованные шариковой ручкой джинсовки «неформалов» вдруг предстают хитонами из античной трагедии, хохотливая пикировка торчков звучит мощной фугой, а история короткой и нехитрой жизни крымских пацанов, захлебнувшихся в потоках неожиданно извергнутой сверху свободы, все оглушительней резонирует на самых что ни на есть библейских обертонах.

«Я», если воспользоваться термином культуролога Вадима Руднева, — фильм гиперсемиотический: в нем означаемое настолько больше означающего, что смыслы буквально выпирают из текста, словно переспевшая квашня из кастрюли. Его образная система балансирует уже на самой грани прямого высказывания. Полурасчлененный герой должен самостоятельно волочить свой крест; подонок-психопат пытается ходить по воде и объясняется в любви только что им же изнасилованной, изувеченной и убитой женщине. Разговаривать с любимой можно, не разжимая губ. Вселенная записывает за нами каждое слово. Даже менты в «Я» — неотъемлемая часть сверхобразного мира картины. Это не «пи**юки в серых курточках» из недавней мелодрамы волошинского сверстника Хомерики, а суровая эманация божьей кары («Ухо за ухо, сука, зуб за зуб!»; «Верующий? А за веру ответить можно!»). Изобилие смыслов подчеркивается живописным визуальным оформлением волошинского видения: если «картинку» Дмитрия Яшонкова (приз за лучшую операторскую работу на «Кинотавре») в плане глубины и брызжущей яркости и следует с чем-то сравнивать, то первым на память приходит Роберт Ричардсон, снявший для Стоуна «Дорз» и «Прирожденных убийц», а для Тарантино — «Убить Билла» и «Бесславных ублюдков». В финале весь этот каскад метафор застывает навсегда впечатывающимся в память стоп-кадром, когда герои на залитом ослепительным, нездешне яростным солнцем пятачке Херсонеса в самом прямом смысле превращаются в памятники самим себе — и своей эпохе.

©  Аргумент Кино

«Я» Игоря Волошина: за и против
В Америке некогда стало крылатой фразой ироничное замечание Робина Уильямса об эпохе «Лета любви»: «Если вы помните шестидесятые, значит, вы в то время не жили». Нашу отечественную психоделическую революцию, выкосившую значительную часть молодежи поколения перестройки, Волошин аттестует безо всякой иронии: если ты помнишь конец 80-х и начало 90-х, значит, ты «каким-то чудом выжил, — видимо, для того, чтобы рассказать эту историю». Следует отдать должное тому, как последовательно режиссер — ныне человек воцерковленный и истово православный — воздерживается в картине от любого рода моралите в отношении образа жизни своих героев. И это совершенно логично: наркотики в «Я» являются метафорой не вседозволенности, но тотальной, абсолютной и вследствие этого по-кьеркегоровски невыносимой свободы, до смерти обжигающей крылья тех, на чью юность она выпала. Мессией этого категоричнейшего из императивов и выступает Румын, являющийся в мир волошинского «Я» дважды. В первый раз он прибывает из Магадана (читай — с края Земли), чтобы обучить свою безрассудную паству вседозволенности и окормить ее «кайфом». Во второй, уже приняв мученическую смерть на кресте, он воскресает в дурдоме, дабы принести нищим духом благую весть о весне, которая когда-нибудь обязательно сменит зимнюю стужу. Единственная мораль, которую позволяет себе Волошин, пожалуй, такова: наркотики всего лишь делают реальность такой, какой нам хочется ее видеть, — но мало кто в силах выжить в мире, который сам себе выдумал. Свобода в качестве наркотика определенно оказывается чересчур сильным «кайфом» — «сильна, как смерть».
Страницы:

 

 

 

 

 

КомментарииВсего:12

  • dead-books· 2009-10-13 20:59:07
    Я наверно ЗА. Ведь это продуктивней чем быть против. Да и на личность автора мне наплевать, пусть он до этого хоть сюжеты для Малахова писал. Прошлого нет.
  • mrbspb· 2009-10-13 22:29:22
    к чему столько спойлеров в первом отзыве?

    даже финальная сцена раскрыта! да ещё и с "нездешне яростным солнцем")
  • Maxim· 2009-10-14 01:04:56
    @mrbspb: http://www.openspace.ru/cinema/projects/63/details/2331/
Читать все комментарии ›
Все новости ›