Ведь надо же все-таки иметь в виду, что мы не крепостные люди.

Оцените материал

Просмотров: 63687

Новые крепостные

Григорий Кротенко · 06/10/2011
 

— Давайте вернемся к вашей истории: в арсенале работодателя есть еще и аттестации. С вами не пытались провернуть подобное?

— Да, было дело. Но штука в том, что необходимые документы не были разработаны. По закону они не имели права проводить аттестацию. Надо ж, чтоб положение было, перед тем как ее объявлять. На собрании помахали листочком: вот, мол, положение об аттестации — давайте принимать. Кто за? Приняли.

Я взял слово и, насколько умею, разъяснил, как вообще аттестации проводятся, что нужно для этого. Есть определенная процедура в соответствии с Трудовым кодексом: создается аттестационная комиссия, выбирается представительный орган, потом идут переговоры, и так далее. Они вроде согласились. Начали работать, хорошо, были переговоры, составили документы. Вдруг, еще до принятия протокола, приносят мне на подпись положение об аттестации, датированное совсем другими числами, которые вообще не обсуждались! Сроки были уменьшены вдвое, еще что-то изменили, я уже не помню. А все дело в чем: Владимиру Ивановичу надо было уезжать. Он хотел до своего отъезда провести аттестацию, чтобы от нас, профсоюзных лидеров, избавиться «законным путем». Закончилось тем, что мы пошли в прокуратуру. И аттестация у них не состоялась.

То есть вы подали надзорную жалобу и прокуратура отменила аттестацию?

— Да, она вынесла протест, предупреждение, представление, все, что она может вынести. И аттестация не состоялась. Это тоже, конечно, подлило масла в огонь.

Затем они придумали другой выход — объявили «прослушивание». Просто листочек на стене, без печатей и подписей: тем-то и тем-то явиться на прослушивание тогда-то. Меня пересадили на последний пульт с третьего — при том что я в прослушивании не участвовал. Дело дошло до смешного: человека, который со мной жил в одном номере в Англии, заместителя концертмейстера альтов, отправили на последний пульт.

— Просто за то, что жил с вами в номере?

— Не было сказано за что. Просто пересадили, и все. Федосеев говорит на обсуждении: да, он хорошо играл. И все согласились, что хорошо играл. Но решать буду я, говорит Владимир Иванович. Ну и решает — в соответствии с Уставом. Другое дело, что никакой нормальной легитимной базы для проведения таких прослушиваний не существует. Непонятно, с какой целью это делается, где написано, каков порядок проведения таких мероприятий. Должен быть приказ. Ничего нет, никаких документов. Так же как нет положения о конкурсе. По закону наш оркестр даже конкурс не может провести.

— То есть внутриоркестровая жизнь никак не регламентирована, кроме как волей хозяина?

— Диктатура, с которой мы якобы боремся в обществе, в оркестре живет и процветает. Мы ж крепостные музыканты фактически. Если раньше хоть можно было куда-то пожаловаться, то сейчас обратиться некуда. Правда, прокуратура делает все, что может, но у нее возможности не очень большие, надо сказать прямо.

— Законных оснований не так уж и много, чтобы вмешиваться в деятельность оркестра?

— Трудовое законодательство еще как-то помогает, слава Богу, еще не ввели 60-часовую неделю. У нас, у музыкантов, положение особенное, вы ж знаете, мы стоим особняком, и не все особенности нашей жизни вписываются в это законодательство. И где надо, оркестровое начальство активно пользуется этим законодательством, а где не надо, они делают вид, что не замечают его.

Когда были переговоры с заместителем директора по поводу содержания и смысла трудовых договоров: что там должно быть, что не должно, я ему принес типовой контракт — в качестве образца — оркестра Сан-Франциско. Это толстая книжка. Мелким почерком с двух сторон листа. Там расписаны все движения: кто куда доезжает, за что ответственность несет, как это оплачивается или не оплачивается, на что музыкант имеет право, а на что нет, — все от «а» до «я» расписано. Замдиректора мне сказал так: это все замечательно, но мы так жить не можем. Мы ведь люди творческие, у нас сегодня эдак, а завтра наоборот…

— Оркестровый профсоюз наверняка вписан в какую-то иерархию — районный союз работников искусств и так далее. Вам эти вышестоящие организации как-то помогают?

— Есть профсоюз работников культуры, в который мы входим. Это наша головная организация. Они помогают в смысле активной консультации по составлению всяких бумаг, они участвовали в переговорах по аттестации, на которые приходил их представитель — заведующая сектором защиты прав. Когда стали судиться, мы ведь не знали, куда обращаться по этому поводу. Музыканты в судебных делах-то, вы понимаете, не смыслят, особенно на тот момент мы были не особенно сведущи, это сейчас уже как-то стали разбираться. Головная организация дала нам представителя, он участвовал в этом большом деле. Но потом нам пришлось не то чтобы с ним расстаться, но мы взяли другого человека, профессионала, за деньги. А от профсоюза был бесплатно.

Сейчас ситуация двоякая. Начальники с нами боролись-боролись в оркестре, но теперь сменили тактику: вся администрация БСО дружно подала заявления на вступление в профсоюз.

— Подождите, они ведь не «творческие работники»?

— Вот в том-то вся и штука. В положении о профсоюзной организации черным по белому написано: профсоюз работников Большого симфонического оркестра. Не артистов, а работников. То есть те люди, которые с нами воевали, теперь решили таким образом нас просто выдавить. Коллектив у нас достаточно инертный, и членов профсоюза не так много — 13 человек всего.

— То есть далеко не все оркестранты состоят в профсоюзе?

— Нет, вы что! Боятся ж все. Для чего и была затеяна кампания против нас — чтобы народ и впредь безмолвствовал. И получается, что у нас численное равновесие: так они рассчитывают этот профсоюз «растворить». По этому поводу я пошел в наш головной профсоюз побеседовать с председателем, но оркестровые начальники ее очень хорошо обработали — беседа состоялась грубая, мне даже было неудобно. Я объясняю, что они представители работодателя, в законе написано, что они не могут представлять интересы настоящих работников. И собрание, которое по этому поводу созывалось, единогласно отказало им в приеме, всем без исключения. «Нет, вы обязаны их принять!» — такой ответ.

— Скажите, а сам Владимир Иваныч может вступить в профсоюз?

— Он же «работник», значит, может. Более того, мне подает заявление человек, который является шофером. Его работа — возить Владимира Иваныча. Я ничего не имею против, пусть возит. Но как я должен его интересы защищать?

— Он в штате в оркестре?

— Да.

— Получает грант?

— Не знаю. По-моему, нет. 

А Владимир Иванович может вступить, но почему-то не хочет. Они все потеряли связь с реальностью. Замкнулись в своей скорлупе и всячески отбиваются от чужих поползновений туда как-то проникнуть. И живут своей изолированной жизнью.

— Должность пожизненная.

— Это один из элементов системы, да. Почему президент только на два срока может выбираться, а худрук сколько хочет сидит? Почему в армии, у старшего комсостава, исполняется 65 лет — пошел вон. Наверное, не просто так. Не потому, что уже молодые стоят в очереди.

— Непонятно, кто принимает решения: этого мы поставим, а этого нет.

— Да, это сложный процесс. Формально министр назначает, но после длительных консультаций, видимо, с другими закадровыми товарищами.

— Министерство в вашей ситуации никак не было задействовано и сохраняет нейтралитет?

— Я туда писал и ходил, беседовал с женщиной с какой-то, ничего внятного от них не получил. То есть как бы разбирайтесь сами. Куда я только не писал! У нас же есть еще один орган, кроме прокуратуры, Инспекция по труду. Ни одного ответа от них не получил! Даже прокуратура от них не могла получить ничего. Вот организация!!

— А против вас кто-то выступает из оркестрантов?

— Есть такие, да. Они тоже в профсоюз просятся. Это, конечно, не открытые выступления, подковерные. У каждого человека свои интересы: у кого-то денежные, а кто-то уже такого возраста, что давно пора уходить, но он хочет на этом деле тоже сыграть какую-то партию и еще задержаться на работе. А у других семьи, кредиты — они же видят, чем могут кончиться выступления против.

— И каковы ваши ожидания? Вы выиграли один, два процесса… И что?

— Я все три процесса выиграл. Но, боюсь, Федосеева об этом в известность не ставят.

— То есть он даже не знает, что вы у него выиграли?

— Я так подозреваю. Во всяком случае, о деле по увольнению, по-моему, он не знает.

— И он думает, что вы больше не работаете в БСО?

— Да. Такое впечатление складывается. Видимо, оберегают его творческую атмосферу.

В последний раз он упоминал мою фамилию еще перед новым, 2010 годом в письме, вывешенном на стенде объявлений в студии: он меня назвал «разрушителем творческой атмосферы». Он так пишет: «Сожалею». Он не пишет: «Деньги сниму». Сожаление-то — Бог с ним, а деньги снять — это объявление войны. Что ж — война так война. Из министерства присылали проверки, прокуратура работала. Война.

— Вы инициировали эти проверки?

— Получается, так, да.

— И думаете, можно что-то «такое» найти?

— Конечно. При желании даже на ровном месте можно найти. Понятно, что в нашей стране нормально функционировать не может ни одна организация, чтобы ничего не нарушать. Поэтому, конечно, есть какие-то нарушения. Мы в эту сферу не лезем и не собираемся, это пусть они разбираются сами.

— Я слышу жалобы многих оркестрантов — из РНО, ГАСО и прочих оркестров. Думаете, можно создать некий общесимфонический профсоюз? Или объединить музыкантов в принципе невозможно, это утопия?

— Во-первых, есть профсоюз официальный. Первый вопрос будет — почему вы не пошли туда? Во-вторых, существует профессиональная солидарность худруков. Они ж подписали письмо в защиту Горенштейна.

— Спиваков вот не подписал.

— Да. Но наш подписал. Конечно, они всеми силами будут этому сопротивляться. А у них возможностей больше, чем у рядовых музыкантов. Объединить народ очень сложно в наших условиях. По нашему опыту, все боятся. Живут сегодняшним днем — теперь не трогают, а завтра, может, пронесет. Но у нас так получилось, значит, надо идти до конца.

— Когда следующее заседание суда?

— 21 ноября. В Пресненском суде сейчас катастрофа, шесть судей ушло, осталось двое. Такой завал там, не то что не до нас — ни до кого. Поэтому все перенеслось с августа на ноябрь — осталась пустяковая вещь, но нужно провести заседание.

— То есть на внутриоркестровые проблемы и отсутствие разработанного законодательства в сфере труда работников искусств наслаиваются еще и особенности функционирования российской бюрократической системы.

— И мои ответчики из администрации БСО это прекрасно понимают и всячески этим пользуются. Вот сейчас опять не платят деньги, значит, снова в суд идти. И так пока что получается до бесконечности. Хорошо, не дают работать — будем ходить в суд как на работу. Надо ж как-то сопротивляться.

P.S. Несколько дней назад по искам Туманова к БСО были выплачены все деньги.

 

 

 

 

 

КомментарииВсего:52

  • andreyborisov· 2011-10-06 21:24:22
    Много правильного сказано, но разумный размер статьи превышен приблизительнооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооо...
  • Philip Nodel· 2011-10-06 23:01:12
    http://www.classicalmusicnews.ru/articles/Filipp-Nodel-Maestro-wanted/
  • pavelkarmanov· 2011-10-06 23:30:25
    вот оно, вскрытие фурункула! Браво, господа!
Читать все комментарии ›
Все новости ›