Это был мир, где тебя унижали каждую секунду, где все определялось негативной селекцией, где скоты глумились над людьми. Какие задачи ставят восставшие в гетто?

Оцените материал

Просмотров: 75753

Дмитрий Волчек: «У монстра нет ни вкуса, ни совести. А у нас есть»

Станислав Львовский · 26/04/2010
     

Обложка 64-го номера Митина Журнала

Обложка 64-го номера Митина Журнала

— Можете рассказать об этом подробнее? У меня вот всегда было ощущение, что этот предельный опыт ИПЦ имеет большое значение для осмысления советского времени и нынешнего русского времени и что он, как, впрочем, и многое другое, недоосмыслен и недооценен.

В 1987 году я перебрался в Москву, поближе к революции. Был такой журнал «Гласность», в котором сотрудничали замечательные люди — Григорий Соломонович Померанц, Василий Селюнин, а основал его Сергей Григорьянц, освобожденный Горбачевым из политического лагеря. Журнал нелегальный, конечно. Это был для меня важный опыт, потому что я впервые увидел настоящее подполье. Теперь я думаю, что существование «Митиного журнала» было бы невозможно без этого мира русских теней - о наших играх с буквами они не подозревали, но энергией сопротивления их поддерживали. В редакцию «Гласности» (а она была на даче в Кратово) каждый день приходили люди...Страшные истории. Дети рабочих, расстрелянных в Новочеркасске. Провинциальный адвокат, которого после допроса в КГБ избили на улице, так что он ослеп. Генерал, просидевший 11 лет в тюрьме без суда, как Железная Маска. Родственники правдолюбца, которого пытали в Казанской спецпсихбольнице, а потом выбросили из окна.

Ну и множество сектантов. В основном они просто хотели уехать. Пятидесятники и баптисты добивались эмиграции десятилетиями, и в это время начали получать разрешения на выезд (а США и Канада готовы были принять всех, целые деревни уезжали). Это действительно был уникальный опыт — жить в тоталитарном государстве и при этом не признавать его законов, поскольку оно захвачено Дьяволом. Женщинам было чуть легче, а мужчин призывали в армию и тут же сажали в тюрьму: брать оружие они отказывались, командам не подчинялись. С одной стороны, это опыт полной свободы, а с другой — свобода от общества держалась на семейном тоталитаризме. Отец, такой padre padrone, стращал детей, и, конечно, на заднем плане всегда была тень инцеста. Знаете, как в «Белой ленте»: что-то такое есть, но все только хихикают и отводят глаза.

Но занятно и то, что, поселившись в какой-нибудь Манитобе, они действительно чувствовали себя в раю, так что все их представления об устройстве мира полностью оправдывались.

Понимаю, что вы, спрашивая о культурной политике, подразумевали совсем другое, но я отчего-то сразу подумал о сатанинском паровозе, которым брезговали ребята из ИПЦ. Знаю людей, за которыми этот паровоз неожиданно приезжал, хотя они были уверены, что им подадут «роллс-ройс».

— Я да, я имел в виду вашу собственную культурную политику, личную, если она есть.

Это очень просто: меня интересуют иконокласты и аутсайдеры, но не сегодняшние, потому что больше нет запретов, а из тех времен, когда культура была опутана цензурными цепями. Бунт, но в прошедшем времени. Книги, которые продавались из-под прилавка, которые прятали, когда появлялся жандарм. Книги, которые отказывались набирать в типографиях, книги, которые изымали на таможне. Дикие, опасные книги. Книги, без которых не было бы нашей свободы. Я уже сказал: маркиз де Сад.

Это одна линия «Колонны», серия «Сосуд беззаконий».

Вторая — просто прекрасные модернистские тексты самого разного толка — от Альфреда Дёблина до Гертруды Стайн. Это серия Crème de la crème. Мы выпустили довольно много великих книг: один из последних романов Роб-Грийе, микрограммы Роберта Вальзера, собрание рассказов Боулза, тексты чешских авангардистов 1920-х годов, совсем недавно — последний роман Ханса Хенни Янна.

Но, конечно, «Колонна» — крошечное, игрушечное издательство. Существует вне рынка и наперекор всему — благодаря магическим талантам Дмитрия Боченкова: он уже больше десяти лет управляет этим утлым челном, который чудесным образом не утоп еще.

У меня есть такое представление об идеальном читателе: это панк или эмо, он живет где-нибудь в аду, затерян в Сибири, наполовину закопан в снег и почти не шевелится, как герой Беккета, мир ему ненавистен, и вдруг он видит в интернете наш каталог — со сборниками Могутина, с «Митиным журналом», со стихами Нугатова, с романами Джереми Рида… Видит и думает: не буду пока резать вены — может, жизнь не так ужасна.

— Насколько вообще принцип «печатать тексты, которые не напечатает никто другой» работает в текущей ситуации? То есть: кажется, что сейчас текст не будет опубликован скорее по соображениям экономического порядка, чем из-за того, что он политически или эстетически слишком радикален. Редкие исключения есть, но они, во-первых, тоже относятся к области политического (например, очень антиклерикальные тексты или, наоборот, ислам салафитского толка, какие-то такие вещи), а во-вторых, то, что не может быть опубликовано на бумаге, так или иначе существует в сети, и бумажная публикация тиражом 1000 экземпляров имеет не меньше читателей, чем текст, размещенный на сайте. Где сегодня находится эта граница, что это за тексты, которые не напечатает никто, кроме вас?

Вы забыли о педофилии. Сейчас, конечно, самый радикальный текст мог бы написать ваххабит-педофил: не такое уж немыслимое сочетание, если учесть, что Айша вышла замуж в шесть лет.

— Педофилия — да, и правда. Как эти вещи (радикальный ислам и педофилия) вообще оказались для западной (плохое слово, я знаю) культуры в одном пакете?

Не уверен, что оказались. Радикальный ислам — это «чужой», это гунн, враг у ворот. А борьба с педофилией — часть борьбы против старости, легальная форма эйджизма. Старость рифмуется с непристойностью, старым быть неприлично. Педофил — грязный старик, который покушается на мир вечной молодости. Кроме того, в то время как все формы сексуальности легализуются, одна, на которую еще недавно смотрели сквозь пальцы, табуируется до полного сумасшествия, принимает на себя ответственность за все остальные. Где-то же должен быть враг рода человеческого. К заботе о детях это все отношения не имеет, потому что на деньги, потраченные на поиски педофилов, можно спасти от голодной смерти миллионы детей в Сомали или Бангладеш, но до них никому нет дела.

Возвращаясь к литературе. Это превратное представление, что я увлечен «радикальностью». Радикальность, это когда Изидор Изу выходит на бульвар Сен-Мишель и начинает кричать кикиморой? Или «Поваренная книга анархиста»? Из этого шубу не сошьешь, это мне не очень интересно.

Да и вообще, радикальность создается контекстом. Вы берете обычную заметку из светской хроники журнала Vogue, печатаете ее синими расплывчатыми буквами на партизанской листовке, мажете кровью, рисуете свастику, расклеиваете в привокзальных туалетах, и на следующий день начинается восстание. Книги, выпущенные «Колонной» и каким-нибудь безликим оранжевым монстром, производят разное впечатление. Публике кажется, что вот почтенные люди, а тут — подозрительные радикалы, хотя на самом деле разница в том, что у монстра нет ни вкуса, ни совести, а у нас есть.

— Почему вы заморозили проект на пять лет и почему решили оживить его сейчас?

Журнал — своего рода дайджест того, что публикует «Колонна». Но издательство может держаться на переводах, а русский литературный журнал (ну, это альманах на самом деле, сборник) требует важной русской прозы. Где ее взять? Ведь никто ничего не пишет.

Весь механизм у меня был собран, но руля не хватало, и вот в прошлом году мне прислали несколько текстов Артура Аристакисяна. Артур — великий режиссер, он снял главный российский фильм 90-х. «Ладони» находятся вне всего, что принято называть кинематографом, это некий священный текст, подземное евангелие, изложенное пещерными апостолами. То, что он пишет, тоже очень необычный тип повествования — такая последняя лента Крэппа, уходящая прямо в рану на затылке.

Журнал, конечно, вышел очень кстати, когда появилось впечатление, что кошмарный паровоз начал скрежетать и останавливаться. Надеюсь, что какой-нибудь бесстрашный Саид пустит его под откос окончательно. Было бы отлично, если бы заодно рухнула и вся система книготорговли, гнуснейшая, убивающая литературу. Все книги станут электронными и бесплатными, а эта дрянь советская пусть сгинет навсегда.

— Ну, судя по происходящему с «Топ-книгой», это не очень далекая перспектива. На этом месте, однако, принято задавать вопрос о том, не лучше ли все-таки писателям получать какие-то деньги за тексты. Не лучше?

Даниил Заточник получал гонорары? Сигизмунд Кржижановский получал? Граф Лотреамон получал?

Кафка работал в конторе, и Кавафис ходил на службу. Не хочешь служить воруй, как Жан Жене. Иди на панель, как Дэвид Войнарович. Возможностей полно. Я не выношу эти разговоры — про авторское право, тиражи, распространение, гонорары, премии, бестселлеры, идиотские списки вроде «49 лучших книг за 49 лет». Это все не имеет отношения к литературе, вообще ни к чему отношения не имеет. Эту чушь просто надо игнорировать.

— Кажется, что текущим литературным процессом недовольны все — справа, слева и со всех остальных сторон. Для одних он недостаточно демократичный, для других — слишком демократичный, одни сетуют на отсутствие новых имен, другие на то, что их слишком много. Как происходящее видится вам — отдельно в поэзии и в прозе? Насколько происходящее в русской литературе коррелирует с тем, что происходит в иноязычных литературах?

Помните, об этом писал Ходасевич: как руководители Пролеткульта лестью и пагубными теориями растлевали молодых рабочих, объясняя им, что они уже всему научились и сочиняют стихи не хуже Пушкина. То же самое повторилось примерно десять лет назад. Появились шарлатаны и завопили, что постмодернизм кончился и вообще хватит умничать: пришло время новых писателей, понятных народу.

Сначала объявили гением какую-то уральскую следопытку, которая тут же свалилась с подиума и поломала глиняные ноги, чуть позже стали вытаскивать питекантропов прямо из чеченских окопов и т.п. Я не очень внимательно за этим слежу, но понятно, что был взят курс на поддержку гопников — естественно, не ради гопников, а ради прибыли, но привело это к тому, что о литературе заговорили какие-то помоечные персонажи. Одну из первых публикаций такого рода я запомнил. Это была заметка о романе Эльфриды Елинек «Любовницы» — замечательной книге. Рецензия начиналась с того, что автор, прочитав роман Елинек, захотел приехать в Вену, разыскать ее дом, позвонить в дверь и дать Елинек кулаком по носу, а потом еще пнуть ногой в живот! Если бы это было напечатано в каком-нибудь журнале для панков, я бы только обрадовался, но это была «Афиша» — малахольное издание, призванное смягчать нравы клерков, чтобы они не ломали кулер и верно ставили ударение в слове «руккола». И вот из салата с рукколой вылезает гопник и дает читательнице-секретарше по носу, а потом еще ногой пинает ее в живот — удивительная, противоестественная сцена.

Хотя чего ожидать от журнала, который пригласил на роль книжного обозревателя совершенно серую личность — биографа Проханова! Понимаю, что от безвыходности, но биограф Проханова в качестве литературного эксперта — это смешно, согласитесь.

 

 

 

 

 

КомментарииВсего:36

  • bibi· 2010-04-26 14:28:49
    Очень хорошо
  • bezumnypiero· 2010-04-26 15:58:43
    вот, нормальный человек, а не журналистское ссыкло, которому от всего хорошо.
  • kostochka· 2010-04-26 16:15:59
    Viva Openspace!
Читать все комментарии ›
Все новости ›