Прямо по апостолу Павлу: рискованная, асимметричная страсть по сути своей столь же несправедлива, как и божественное милосердие…

Оцените материал

Просмотров: 11034

Венгерское чудо Анатолия Васильева

Наталья Исаева · 27/11/2009
В спектакле русского режиссера «Целые дни напролет под деревьями» великая Мари Тёрёчик сыграла, в буквальном смысле восстав из мертвых

Имена:  Анатолий Васильев · Маргерит Дюрас · Мари Тёрёчик

©  Volumes Lemezem

Сцена из спектакля «Целые дни напролет под деревьями»

Сцена из спектакля «Целые дни напролет под деревьями»

Вначале небольшая предыстория — ей-богу, правдивая. Ровно год назад величайшая актриса, «национальное достояние» Венгрии Мари Тёрёчик (ей уже за семьдесят; она играла в кино — у Золтана Фабри, Миклоша Янчо — и в театре, в том числе в спектаклях Анатолия Васильева), отправилась к врачу по пустяшному поводу — то ли горло посмотреть, то ли связки проверить… Простейшие манипуляции, но что-то не заладилось. Мари теряет сознание, падает, и вдруг — к ужасу присутствующих — наступает клиническая смерть в течение нескольких минут. Суета реаниматологов, боязнь ответственности, другая больница. Затем — кома, вегетативное состояние, никакой надежды на будущее…

Созвана семья. Дети и муж солидарны с врачами: пора отключать жизнеобеспечение, что уж мучить несчастную женщину. Решение принято в пятницу, шнур из розетки должны выдернуть в понедельник. А в воскресенье вечером Мари открывает глаза…

Анатолий Васильев спешно срывается с места, летит из Парижа в Будапешт и там, прямо в палате реанимации, говорит: «Что ты тут валяешься, нам репетировать надо, у меня подходящая пьеса, Маргерит Дюрас, точно для тебя». И Мари смеется и отвечает: «А я ведь ее знала, мы встречались на фестивале в Каннах».

Васильев сам в этот момент не помнил, что Дюрас в свои последние годы пролежала в коме несколько месяцев, ее спас тогда последний любовник — Янн Андреа, этот мальчишка, так и не давший выключить аппарат. Воскресения случаются… Что значили бы без них наши будни…

©  Volumes Lemezem

Сцена из спектакля «Целые дни напролет под деревьями»

Сцена из спектакля «Целые дни напролет под деревьями»

Спектакль Васильева «Целые дни напролет под деревьями» (Marguerite Duras. «Les Journées entières dans les arbres») вышел в театре в Капошваре (совместно с Национальным театром Будапешта). Эта пьеса публиковалась на русском еще в 2004 году (М. Дюрас. «Вторая музыка», издательство «ГИТИС»). Для нынешней постановки был сделан заново подробный подстрочник: Васильев имеет странную в наш век привычку работать с текстом скорее как с музыкальной партитурой, где важен сам порядок слов, их связи и внутренняя архитектоника, их буквальные, телесно-вещественные значения.

Четыре персонажа: Мать, Сын, Марселла (подружка сына), Бармен; помимо этого — живые музыканты и танцоры в ночном заведении. Незамысловатый на первый взгляд сюжет: мать приезжает в Париж откуда-то из французских колоний (Дюрас сама родилась и выросла во Вьетнаме), чтобы повидаться с сыном и, если возможно, убедить того уехать с ней и вступить во владение каким-то заводиком. Сын — беспечный и праздный, пустой картежник, вечно проигрывающий; сейчас он подрабатывает как жиголо в эротическом клубе, куда приходят танцевать и заниматься любовью постоянные клиенты. К этой же неверной пристани прибилась и Марселла — тоже перекати-поле, такая же никчемная, разве что чуть более привязчивая. Мать проводит с ними вместе пару дней и уезжает ни с чем, до нитки обобранная сыном, который не удосужился даже попрощаться…

Странная фабула для Васильева. Вы скажете — да просто искал яркий материал для актрисы, вот так, в подарок, как предлог для моноспектакля о всепобеждающей силе материнской любви! А теперь повремените и представьте себе васильевское пространство — полупустое, как бы совсем необжитое, из дымчатых стеклянных перегородок, где симметрия складок и углов странно колеблется и вздрагивает, пробиваемая насквозь световым лучом. По этому лучу мы и путешествуем; он ведет нас сквозь слои цветных стекляшек — и калейдоскоп, который встряхивает чья-то сильная рука, вдруг дает совершенно иной узор…

©  Volumes Lemezem

Сцена из спектакля «Целые дни напролет под деревьями»

Сцена из спектакля «Целые дни напролет под деревьями»

Парижский бульвар, совместный проход за кроватью, последней в жизни, на которой и помирать. Мать, эта щупленькая, полуощипанная птица, жалкая и настырная, срывающимся голосом ведет свой монолог. С какого-то момента на полупрозрачной задней панели начинает мерцать черно-белое кино, фрагменты хроники, куски узнаваемых фильмов, 50—60-е годы, милый старый Париж, а вон там мелькает вдруг и лицо самой Мари в давнем фильме. Сладкая ностальгия, человеческое тепло, только вот актриса лезет в карманы плаща, достает две мандаринки, надкусывает, швыряет за спину… Как там у Лорки? «Апельсин и лимоны. Ай, разбилась любовь со звоном». И сзади, от этих брошенных лимонок, всё вспыхивает, взрывается — хроникой прокручиваются горящие автомобили, то ли легендарный 68-й, то ли совсем уж недавние французские пылающие предместья… «Я взорву всё, — кричит мать, — и в самый момент взрыва я прокричу твое имя, о мой единственный ребенок!»

Вот они втроем, чудная семейка, уже сидят в ночном клубе: насмешливый бармен подает шампанское, а джазовый оркестрик переиначивает на свой лад моцартовского «Дон Жуана». И несколько пар, танцующих самозабвенно и бесстыдно… Здесь все эти танго или блюзы — не вставные номера, расцвечивающие действие, — скорее стихия самого желания, настолько сильного, что в конечном счете кристаллы выпадают в иной узор. По всем своим повадкам Мари более всего походит на щупленькую и смешную героиню Джульетты Мазины. Она как состарившаяся девочка, дорвавшаяся до сладкого, в массивных золотых браслетах и ожерелье; смеется, пьет, болтает ногами, сидя на табурете, говорит без умолку, снова пьет, танцует с сыном, прижавшись щекой и губами к его груди, едва доставая макушкой до его подбородка.

Где-то там, в колонии, осталась дочка Мими, где-то рассеяны, разбросаны другие родные, но нужен только этот — неблагодарный, кого поневоле приходится любить просто так, кого так трудно, невозможно прощать. На их второй танец едва смеешь глядеть: Мари сжалась, еще больше уменьшилась, сын подхватывает ее вместе со стулом, она зависает, парит в воздухе, а его рука держит кромку сиденья прямо между раздвинутыми ногами — вот страшная эротика, тлеющая дымком над пеплом реальной физиологии.

©  Volumes Lemezem

Сцена из спектакля «Целые дни напролет под деревьями»

Сцена из спектакля «Целые дни напролет под деревьями»

Из всех пьес Дюрас эта, пожалуй, самая антибуржуазная и самая метафизическая. Ее тексты вообще, как и произведения прочих французских классиков авангарда (Жана Жене или Бернара-Мари Кольтеса), действуют в некоем постоянно ощутимом поле постхристианства. Проще говоря, все эти убежденные атеисты писали, в конечном счете, внутри христианской парадигмы, исследуя любовь как чистое желание, не ждущее от любимого ни ответной доброты, ни понимания, ни нежности. Прямо по апостолу Павлу: рискованная, асимметричная страсть, которая по сути своей столь же несправедлива, как и божественное милосердие, — та страсть, которая в предельном случае одновременно есть и абсолютная свобода. И если какая-то связь с любимым тут возможна, она не покупается никакой жертвой, никакой заслугой, но лишь смутным узнаванием: я сама такая же и за это отдам всё… Тот прежний мальчик, прятавшийся в деревьях, легкий, лишенный связей, — это ведь предельный, чистый случай. В конце концов, он даже не стал великим поэтом или художником, но мать повторяет в последнем усилии страсти: «Если б вы знали тех других, рядом; тех других, всех этих баранов, советников, всех этих господ… в дорогих костюмах… кавалеров орденов… с их дорогими автомобилями… загородными домами…». Льющийся с двух сторон зелено-фиолетовый свет, в котором проступают на стекле изломанные голые ветки японской гравюры. И Мари Тёрёчик, скиталица, уже без своих утраченных, украденных золотых украшений, с маленьким рюкзачком за спиной, — путешественница в смерть… В конце спектакля она нацепляет на нос столь узнаваемые очки Дюрас, ложится на авансцене и неловко подгибает куда-то под сердце правую руку — этот свой полупарализованный коготок, птичью лапку.

Эммануил Сведенборг говорил, что само пространство нашего мира выстраивается в зависимости от того, сколько ангелов оно может в себя вместить. Это их дыхание, натяжение их крыльев и создает тот трехмерный наш мир, куда мы, в конечном счете, помещаемся, чтобы жить. А вслед за пространством — почти неподъемное для человека, но вечно возобновляемое усилие свободы.

 

 

 

 

 

Все новости ›