Оцените материал

Просмотров: 14827

Новая элегия

Михаил Айзенберг · 25/08/2008
Мы определенно знаем только один такой случай — случай Григория Дашевского

Имена:  Григорий Дашевский

©  Евгений Гурко

Новая элегия
            КОВЕР

            «Давай, ты умер» — «Да сколько раз
            уже в покойника и невесту» —
            «Нет, по-другому: умер давно.
            Пожалуйста, ляг на ковер, замри.

            Нету креста, бурьян, но я
            бываю и приношу букет.
            Вот чей-то шелест — не твой ли дух:
            я плачу, шепчу ему в ответ» —

            — «Лучше я буду крапива, лопух:
            они лодыжки гладят и щиплют.
            Новое снизу твое лицо —
            шея да ноздри да челка веером».

Автор стихотворения узнается без труда — Григорий Дашевский. Это мгновенное узнавание свидетельствует, что у Дашевского есть даже не своя интонация, а совершенно оригинальный строй поэтической речи. Этот строй хочется назвать аттическим. В нем нет ни одной слабой точки.

Особое художественное состояние, свойственное всем поздним вещам Г. Д., в этом стихотворении проявлено очень ясно. Это состояние драматично: мы слышим не речь «лирического героя», а чей-то голос — или чьи-то голоса. Такая замена не стала бы «главной новостью», если бы не принадлежность голоса (о ней чуть позже) и не то, откуда доносятся эти голоса, где находится их источник.

Это место можно назвать «крайним», но с поправкой на неточное словоупотребление. Оно явно выведено из времени стихотворения, но не за край, а за дальний предел. На взгляд из такой точки вся лирическая перспектива становится «обратной». Соответственно, и время начинает обратный отсчет, обращая стихотворение в новую разновидность элегии и попутно вводя намеком ранее не существовавшую в русском языке грамматическую форму: прошлое в будущем.

Это и есть то «время-место», откуда говорится.

Такому двойному состоянию отвечает стих Дашевского, также существующий дважды — в двух параллельных модусах. По многим признакам это речь, застигнутая врасплох: в самом начале, на переходе от импульса к форме. Но у нее есть и второй план, где она более «структура речи», чем сама речь: «мысль о речи» не просто входит в ее состав, но становится строительной основой.

Поразительно, что два этих модуса — «еще-не-речь» и «уже-не-речь» — существуют совместно и нераздельно. Однако стихи Дашевского в их интенции не принадлежат ни тому ни другому *, а существуют между ними, как между двумя магнитными полюсами, взаимно уничтожившими свое действие. Они находятся в пространстве, где отменены притяжение, тяготение, все вообще физические свойства, вся «физика». И только в таком пространстве получает возможность обнаружиться, заявить о себе сама отмена.

©  Евгений Гурко

Новая элегия

Эта достаточно упрощенная схема потребовалась мне, чтобы указать на совершенно особый род работы, совершаемой в поэзии (и поэзией) Дашевского. В каких-то случаях художественной сверхзадачей становится преодоление стиховой ткани — самой ее вещественности, телесности. Исчезновение — как бы истаивание — «плоти» стиха и является здесь основой высказывания.

Собственно, мы определенно знаем только один такой случай — случай Дашевского.

Стиховая ткань приведена в такое состояние, когда она уже не ткань, а мыслительная конструкция. Но именно приведена: это конечный, а не начальный пункт художественного движения. Художественность присутствует здесь в полном объеме своих задач, первая из которых — знаки того человеческого опыта, о котором раньше не было речи. Чтобы такая речь началась, и потребовалась эта цепь уникальных операций.

Есть вещи, которые можно выдержать только в мысленном «переводе»: отстранив и увидев их со стороны как мысль об этой вещи, этом состоянии. Но и мысли нужен свой голос, чтобы не смягчить, не заретушировать такой опыт, а передать во всей невероятности и неузнаваемости — как прямое сообщение из «обратного» мира. Его-то мы и слышим.

©  Евгений Гурко

Новая элегия




* Рассуждая логически, между «еще-не-речью» и «уже-не-речью» как раз и должна находиться (обнаруживаться) сама речь. Но именно «должна», а долгов поэзия старается избегать. Здесь ключевые слова: «в их интенции» — направленности, стремлении быть чем-то или не быть чем-то. В данном случае — стремлении не быть ни тем, ни другим.

Еще по теме:
Cтихи вживую. Григорий Дашевский, 19.12.2008

Другие колонки Михаила Айзенберга:

«Слышите вы — Пригов!», 06.08.2008
Шаг в сторону, 07.07.2008
О посредниках, 24.06.2008

 

 

 

 

 

КомментарииВсего:1

  • leonidsh· 2008-10-11 18:25:45
    Читать Михаила Айзенберга, к примеру, его критику - и появляется сходное ощущение с тем, когда, читаешь его стихи. Интересно, что, допустим, взявшись полемизировать с ним, в чем либо, я заведомо должен принять некие правила игры, причем, игры сложной, которую он навязывает вам, лишь потому, что он т а м живет. У него т а м свой дом есть. Это ни в коем случае, не унижает вас - стройте рядом свой дом, места много... Поэтому, читая его, ты настраиваешься, а не настроившись, его бессмысленно читать. Читая Айзенберга, ты настраиваешься на хозяйский лад - как-то стесняешься подойти к его текстам как бездомный. Причем, к текстам любым. Любой его текст пронизан хозяйским взглядом. Такой хозяйский взгляд, наверное, все-таки, редкость. Безапелляционность, как правило, строится на логике: ну, что, я вас убедил?! - Я все-время на вас смотрю и от ваших же слов отталкиваюсь. А тут, иначе, - человек достраивает. Тоесть, делает пристройки к своему строению. Ведь кажется, вот он обсуждает чье-то стихотворение, книгу, и, между тем, он, незаметно начинает вписывать то, о чем говорит он, в с в о й текст. Это происходит ненарочно, естественно, поэтому от назойливости нет и следа. Трудно сказать на какой процент тексты М.Айзенбрга "все вокруг" растворяют, до необходимого ему состава той самой породы, предназначенной для строительства, того, что нужно ему. В любом случае, результат налицо, у него есть д о м, и не просто, целый ансамбль творений - ценитель засмотрится, случайный зритель удивится...
Все новости ›