Оцените материал

Просмотров: 15179

Обмен ролями

Илья Кукулин · 27/04/2009
Страницы:
Самое нашумевшее движение в поэзии последних лет было названо «новым эпосом», хотя общего с эпосом в традиционном понимании этого слова у его авторов совсем немного: «эпичность» оказалась неловким псевдонимом для «историчности». Федор Сваровский часто пишет в своих стихах о психологии человека после исторической катастрофы. Такое бедствие у Сваровского, как правило, предстает как заведомо условное: вымышленная, фантастическая война с какими-нибудь космическими пришельцами или локальный конфликт в каком-нибудь дальнем экзотическом государстве. Однако само состояние человека, пережившего слом привычного порядка жизни и ждущего новых бед — или, напротив, считающего бедствия законченными навсегда, подсчитывающего раны и счастливого потому, что удалось спастись, у Сваровского показано очень точно. Не менее важно то, что благодаря фантастическому или экзотическому антуражу такое состояние человека всегда реконструируется как не единственно возможное — как одно из нескольких вообразимых. А это выводит нас из парадигмы Вечного Возвращения Безобразий: безобразия, свиваясь в яростную мешанину, укатываются куда-то вбок, и мы вдруг видим пловца, отчаянно барахтающегося на поверхности воды. Не знаю, как вам, а мне всегда интереснее тот, кто «с морской волнующейся влагой / вступает в бой неравный» (Введенский), чем сама эта влага при всей ее айвазовской величественности.

У совсем другого, чем Сваровский, поэта, Бориса Херсонского, в стихотворениях часто появляются немолодые герои, которые вспоминают всю свою жизнь, или герой-рассказчик реконструирует их жизнь по внешним приметам. Воссозданные детали биографии дают представление о том, как аукнулись в жизни персонажей или даже в жизни вещей перемены, происходившие «на молекулярном уровне»: на протяжении ХХ века люди стали иначе чувствовать, мыслить, ощущать свое тело. Эти перемены, настойчиво демонстрирует Херсонский, куда важнее, чем перемены правителей и борьба за власть. Изменение политического строя важно потому, что из-за него родители перестают понимать детей.

Конечно, историческая рефлексия осуществляется и в стихотворениях тех авторов, которые не связывали и не связывают себя в своих публичных декларациях с движением «нового эпоса», потому что слова «новый эпос» стали псевдонимом не столько движения, сколько тенденции. Станислав Львовский пишет о 1970-х годах в СССР и Европе (здесь и здесь), а Виталий Пуханов — о Великой Отечественной войне. Но и тот и другой — а поэты они очень разные — о том, что отделяет современного человека от забытой им катастрофы и что его связывает с ней. Главное не столько ответ на вопрос, что произошло на самом деле, а нам этого не рассказали. Важнее иное: каким стал (стала) я в результате давней или недавней перипетии, мог (могла) бы ли я стать другим (другой), как я могу понимать самого (саму) себя? Именно я, а не «мы».

В период перестройки вышедшую на свет неофициальную культуру в советской критике стыдливо назвали «второй». На мой взгляд, дело обстояло и обстоит строго наоборот: это советская культура была «второй», вторичной по отношению к неофициальной, и должна рассматриваться на ее фоне. «Мастер и Маргарита» (при всем моем сложном отношении к этому роману), «В круге первом», «Москва — Петушки», «Школа для дураков», проза Юза Алешковского, Владимира Кормера, Евгения Попова, раннего Андрея Левкина, поэзия от Яна Сатуновского до Елены Шварц и от Евгения Сабурова до Нины Искренко — все это, вместе взятое, создает гораздо более богатую культуру, чем советская, и позволяет увидеть ее «слепые зоны», табу, вызванные даже не обязательно прямым цензурным давлением, а личным нежеланием авторов додумывать до конца. Сейчас ситуация в некотором смысле аналогичная. Прозу, даже самую амбициозную — особенно амбициозную, претендующую на звание «книги года», — стоит рассматривать на фоне новаторской поэзии. Становятся заметны «зоны умолчания» и места недоговоренности.

Надолго ли сложилась в русской культуре ситуация, при которой поэзия оказывается более аналитичной и исторически зоркой, чем проза? Не знаю. Выглядит она диковато, поэтому хочется считать, что это явление временное. Но в любом случае необходимость везти на себе воз антропологической рефлексии сильно обогатила русскую поэзию, не придав ей пока что ни тяжеловесности, ни схоластичности, а это само по себе хорошо.

Автор — филолог, литературный критик


Другие материалы радзела:
Стихи вживую. Владимир Строчков, 24.04.2009
Глеб Морев. Писатели в «Ночи», 23.04.2009
Юрий Буйда. Иэн Макьюэн, Джош Бейзел, Сирилл Флейшман и Бен Элтон, 23.04.2009
Страницы:

 

 

 

 

 

Все новости ›