Герой нужен автору лишь затем, чтобы мучиться и доказывать, что «мир – дерьмо»

Оцените материал

Просмотров: 11839

«Никакая и другая». Проза в периодике

Денис Ларионов · 08/06/2012
«НОС» про non-fiction, юбилей Битова, новый роман Андрея Иванова, короткая проза Линор Горалик и свежий номер «РП»

Имена:  Андрей Битов · Андрей Иванов · Екатерина Садур · Леон Богданов · Линор Горалик · Роман Сенчин

©  www.mathewcerletty.com

Мэтью Серлетти. Too Bad, So Sad. 2004

Мэтью Серлетти. Too Bad, So Sad. 2004

 

Никакая проза

…И вновь большинство толстых журналов предлагает читателю свое фирменное блюдо — никакую прозу, которую авторы пытаются украсить неожиданной метафорой, острым словцом или дотошным описанием мало кому интересных событий. Классик никакой прозы — Роман Сенчин — выступил в мае сразу с двумя повестями: «Полоса» в «Дружбе народов» и «Зима» в «Знамени». Вновь перед нами утомительные описания «современных» реалий, а также зажатый в них и запутавшийся в собственных комплексах одномерный герой. Естественно, ему никогда не освободиться от своих (вызывающих недоумение и смех, если честно) переживаний: и дело не только в том, что герой нужен автору лишь затем, чтобы мучиться и доказывать, что «мир — дерьмо», но и в том, что его принадлежащие человеку середины двадцатого века переживания стилистически находятся на уровне Леонида Андреева (в лучшем случае!).

И если мэтру никакой прозы все-таки присуща некоторая последовательность — писать подробно и плохо во что бы то ни стало, — то его многочисленные коллеги не выдерживают и дают петуха: срываются на свойскую интонацию, прибегают к помощи «изящной» метафорики и т.д. Здесь и Марина Ахмедова с рассказом «Лиза», и Сергей Игнатов с рассказом «Беглая жила» (журнал «Урал»), и «Воробьи-слова» Виктории Козловой (журнал «Знамя»), и «Сердце Манхеттена» Евгении Горац, и «Каприз» Ивана Рассадникова, и «ЖЗЛ» Александра Володарского (журнал «Сибирские огни»). Нет никакого желания даже обозначать возникающие в этих текстах сюжеты: все они, в сущности, взаимозаменяемы. При этом, в отличие от пессимиста Сенчина, который вновь и вновь предъявляет ситуацию отсутствия крепких оснований (откуда им взяться в никакой прозе?) в жизни постсоветского человека, вышеназванные писатели сохраняют хорошую мину при очень плохой игре: жив курилка!

Не читайте, в общем.

В спам следует отправить и заметку В. Левенталя, который вслед за своим патроном В. Топоровым решил расставить все точки над i и показать, кто тут на самом деле главный знаток всех наук. Он считает, что Дмитрию Быкову незачем заканчивать новый роман, а Марк Липовецкий плохо разбирается в постмодернизме. «У Липовецкого <…> замолчанное важнее сказанного. Разъясняя хипстерам, что такое постмодернизм, Липовецкий перечисляет более-менее все, хотя все-таки и не все, важные его моменты: деконструкция бинарных оппозиций и деиерархизация ценностей (которую называет борьбой с эссенциализмом). Правда, приплетает “борьбу с негативной идентичностью”, которая, по сути, сводится к деконструкции бинарных оппозиций. Да и “борьба с эссенциализмом” в действительности та же деконструкция, но ведь коли попало на язык умное словцо, то жалко же его не использовать». Кажется, Левенталь даже не счел нужным прочитать небольшую, в сущности, заметку Марка Липовецкого — уж не говоря о многостраничных «Паралогиях», на конкретных текстах детально исследующих постмодернистскую проблематику в русской литературе прошедшего столетия. Зачем ему это читать и отвечать за свои слова, если популярное издание заказало горячую статейку с передергиваниями? И они тоже имеют место быть, во славу тиража: «Вот так вот послушаешь писателя Быкова с литературоведом Липовецким и волей-неволей подумаешь, что в литературе патриарх Кирилл, пожалуй, побольше некоторых». Не хватает подзатыльника — который Левенталь, кажется, вполне заработал…


Русский нон-фикшн ХХ века

22 мая состоялись дебаты в рамках спецпроекта литературной премии «НОС» «Опыт другого мышления: русский нон-фикшн ХХ века» (со лонг-листом и программой премии можно ознакомиться здесь).

Критерии, по которым были отобраны книги прошлого века, следующие: во-первых, «явленный в этих текстах опыт (экзистенциальный, интеллектуальный, политический) должен выходить за пределы советского “мейнстрима”»; во-вторых, «этот опыт должен резонировать с сегодняшним культурным состоянием». Итожа вышесказанное, организаторы признаются, что их интересовали тексты, «в которых документальность порождает художественный эффект». Таким образом, жюри была выбрана «Проза военных лет» Лидии Гинзбург, тогда как зрители выбрали «Другие берега» Владимира Набокова, а эксперты — «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына. Марк Липовецкий так комментирует этот выбор: «Если бы мы с вами взялись написать историю “Русский нон-фикшн ХХ века”, что, на мой взгляд, небезынтересно, мы бы пошли по вашему пути. В данном же случае перед нами литературная игра. Эта литературная игра осуществляется в рамках контекста литературной премии. Это такой фон литературной премии. В какой-то мере, я полагаю, упреки вполне резонны, это обнажает механизм литературной премии, в которой на первый план все равно выходит субъективное суждение. И литературная премия — к сожалению, а может быть, и к счастью — не выступает в роли ученого, в роли историка литературы, который формирует каноны. Смысл литературной игры такой же, как и в 1973 году, — отнестись к истории литературы так, как мы бы отнеслись к современной литературе. Представить себе так, как будто это все было написано в этом году и нам нужно из этого выбрать. Естественно, в этом контексте многие объективные исторические факторы либо сглаживаются, либо трансформируются, скажем так». Тогда как Евгений Добренко проблематизирует сам подход к подбору текстов XX века: «Это, конечно, абсолютные сливки. Или, как бы сказал Шкловский, — изюм из булки. Но это и сама булка, надо сказать. Список, конечно, сам по себе очень богатый, и выбрано, мне кажется, самое важное и интересное. А дальше мы можем пойти двумя путями. Можем пойти по обсуждению имен, в чем я не вижу особого толка, потому что полагаю, что любой человек, который слушает эту передачу, имеет представление о том, что представляют собой эти имена. Имена абсолютно хрестоматийные. Поэтому представлять их и обсуждать, мне кажется, не вполне верно.

А вот что может быть более продуктивным — это вернуться к вопросу о принципах и критериях отбора. Потому что мне кажется, что мы имеем такую проблему: с одной стороны, мы имеем некие очень зыбкие принципы, которые можно вертеть в разные стороны, а с другой стороны, Марк говорит, как всякое жюри, как всякий конкурс, в конце концов, все сводится к вкусовым каким-то ощущениям. И в результате все оказывается совершенно субъективным. Если это субъективно, зачем критерии, конечно…»

{-page-}

 

Битов

27 мая исполнилось 75 лет Андрею Битову. Этому событию посвящено несколько интервью с ним: например, в разговоре с Дмитрием Бавильским юбиляр излагает свое творческое кредо, связанное с конструированием больших текстовых массивов за счет перегруппировки старых элементов (повестей, рассказов) и добавления новых: «<…> писатель — это один сверхтекст, что подтверждается практикой золотого века, особенно Пушкиным (именно поэтому хронологический порядок при публикации его текстов так безотказно и работает — он идет журчащим, правильным, сногсшибающим потоком). Я понял это не сразу еще и потому, что тактика публикации моих текстов при советской власти была вынужденно избирательной. Разрозненной и случайной: книги, которыми ты бы мог себя представлять сегодня, пройти не могли; книги, написанные раньше, про которые ты думал, что они — прошлое, прицеплялись к другим. Кое-как ты мог к старому тексту прибавить одну новую вещицу. Переиздаваться было легче, чем издаваться, — ползучее движение по составлению книг было основополагающим (а я все-таки издавался и к 1976 году достиг собственного рекорда, когда удалось издать “Семь путешествий” и “Дни человека”, предела возможного), при том что писал я всегда так, как хотел, но из-за цензуры всегда что-то терялось по дороге».

Кроме того, нельзя не отметить появление в журнале «Звезда» большого эссе Марка Амусина, посвященного разбору творчества Битова. Особенное внимание уделяется крупной прозе Битова — а в завершение, разобрав «Пушкинский дом», «Преподавателя симметрии» и «Ожидание обезьян», Амусин так формулирует одну из сверхидей (позднего) битовского творчества: «Неудивительно, что ближе к финалу вырисовывается еще одно наклонение мысли Битова — эсхатологическое. Автор признает катастрофическое состояние мира — и внешнего, объективного, и собственного, художественного, — как данность. Хронологически повествование завершается попыткой переворота ГКЧП, агонией империи. Конец эона — и в “структуре” этого момента совмещаются тоска, отчаяние и абсурдная надежда на спасение, преображение всего жизненного порядка. Завершающее текст видение ангелов с копьями и в ватниках, отдыхающих на облаках в преддверии последней битвы, удостоверяет собой некую форму авторского смирения, даже отречения. Прочь от экстравагантностей, эгоцентризма и демиургических амбиций — к простоте и искренности молитвы не за себя».


«Бизар» и рассказы

В том же журнале «Звезда» опубликовано начало романа «Бизар» живущего в Таллине прозаика Андрея Иванова, представляющего собой продолжение романа «Путешествие Ханумана на Лолланд».

Из менее крупных (по объему) текстов следует выделить «военную повесть» «Вроде того» Линор Горалик, некоторые пассажи которой напоминают начало первого тома «Мифогенной любви каст», только обязательная у медгерменевтов психоделика заменяется более демократичной топикой, связанной с «мыслью семейной» («Тетя Люся еще у нас была, Людмила, она хорошая пловчиха была до войны, мастер спорта международного класса. Ее завод эвакуировали, перевезли прямо целиком и поставили около Ашхабада, со всеми людьми. Завод был не очень секретный, но важный, там детали для плит делали, это что-то важное было в войну. И надо было какие-то детали перевезти через залив от завода на склад, а их было за один раз нельзя, потому что какие-то детали нельзя было везти рядом с горючим, а горючее нельзя было рядом с какими-то протирочными материалами класть, что-то такое. Ну, они придумали, как перевозить, но надо было все время через залив туда-сюда, за один раз нельзя. И послали не очень важных для цеха людей, и мою тетю. Еще двух баб и мою тетю. У них был такой маленький катерок. А в это время из Ашхабада эвакуировали начальство, потому что пошел слух, что какие-то есть у немцев самолеты, которыми можно бомбить Ашхабад. Посадили все начальство на крейсер и повезли, а завод обещали потом перевезти. И этот крейсер врезался в катерок, намертво. И даже не стал останавливаться. И эти женщины стали тонуть. А тетя Люся была суперпловчиха, и она изо всех сил пыталась выплыть, но катером ее накрыло сверху и вокруг начал цепляться этот самый протирочный материал, мокрый. И вот она поняла: все, смерть. Открыла глаза, чтобы по-смелому умереть. И видит, как на нее из воды смотрят все морские твари, все. Кругом стоят и смотрят. Такие, что она даже представить себе не могла. Ну, понятно, рыбы, но еще всякие такие, какие она даже не могла себе представить. И спокойно так смотрят, не чтобы съесть, а как дети. И вдруг между ними какое-то движение, как будто их отодвинули, и появился гигантский осьминог. И этот осьминог мою тетю вытолкал на поверхность, на ту сторону залива. И на завод она уже не стала возвращаться, осталась там жить, и бабушка от нее письма получала еще долго»), а также опубликованную на «Топосе» лирическую прозу Екатерины Садур «Бегущая трещина метронома»:

«Время вперед.
Часы на восьми тридцати.
Вечер или утро — неважно.
Она взяла метроном. По черной пластмассовой коробке бежит трещина, если ее не остановить, она двинется дальше, пока не рассечет его на части.
Она берет прозрачную ленту, заклеивает трещину, останавливая убийственную пробежку.
Она умная. Она догадалась».


«Русская проза»

В мае вышел второй номер журнала «Русская проза». Центральными текстами номера стали «Еще на Пасху…» и «1974 год» Леона Богданова, а также «Другая система» Павла Улитина. Тогда как в «актуальный» блок вошли тексты Виктора Iванiва, Юрия Лейдермана, Сергея Соколовского, Марианны Гейде и мн. др. Кратко очерчивая проблематику номера, редакция особенно подчеркивает важную для номера тему границы, являющуюся «для всех авторов нового выпуска едва ли не главной точкой пересечения. Дело, однако, не в месте проживания, но скорее в том, что большинство авторов известны не только, собственно, в литературе, но и в смежных областях: визуальное искусство и contemporary art, музыкальные проекты, гражданский активизм etc. Второй выпуск призван, таким образом, обозначить те реально существующие в русской прозе тенденции, которые по тем или иным причинам были куда более четко явлены и диагностированы в поэзии: речь идет, в частности, о конвергенции текстуальных и невербальных практик, дрейфе поэзии в сторону визуального искусства (каковые тенденции были недавно обозначены Александром Скиданом в программной статье “Поэзия в эпоху тотальной коммуникации”). Здесь же стоит указать на другую важную позицию — идею глубинного синкретизма политики и поэтики, что в контексте номера важно не только для самого Скидана, но, очевидно, и для других авторов — от Павла Улитина, чьи тексты в совокупности представляют собой некий единый текст, зашифровывающий личные обстоятельства в контексте политических и культурных реалий середины прошлого века, — до Алексея Цветкова, чьи герои заняты расшифровкой противоречивых посланий современного мегаполиса, чтобы обнаружить в них освободительный потенциал». ​

 

 

 

 

 

КомментарииВсего:11

  • Алексей Зырянов· 2012-06-09 19:53:17
    А прочесть в тех же "Сибирских огнях" главы интересного романа Юрия Бригадира "Сиреневый бражник" автор этой заметки не удосужился? Наспех прочёл что-то из журналов не крупное и выдал своё резюме?
    Хоть бы что-то поконкретнее из того, что решил выставить на обзор.
    Уткнулся в однобокое виденье произведений Романа Сенчина, но не увидел правды жизни в них.
    Вот, упомянул "Лизу" Марины Ахмедовой, да хоть бы поставил ей в вину неимоверное повторение про пальто в её рассказе, но похвалил бы за горькую правду кавказской войны. А у Евгении Горац в её сборнике рассказов "Сердце Манхеттена" отметил бы некую зацикленность на интимных отношениях героев, их приверженность к культу секса, но отметил бы всё же интересность и даже актуальность.
    Нет, автор этого горе-литобзора Денис Ларионов будто читал по несколько абзацев.
    Ая-яй. Нельзя так, Денис, наговаривать на писателей. Классики будут ругаться на том Свете. А вам оно надо?
  • Денис Ларионов· 2012-06-09 21:46:42
    Уважаемый г-н Зырянов!

    Я бы, может быть и рад исполнить Вашу просьбу, но хоть убейте не понимаю каким боком имеют отношение к литературе фразы типа "правда жизни", "горькая правда кавказской войны" и т.д. В первую очередь названные мной тексты- плохо написаны,в них нет ни одного авторского слова, одно лишь море разливанное общих мест постсоветской беллетристики и периодики. Меня не интересует "зацикленность на интимных отношениях героев"-меня интересует симптом: среднесоветский писатель никуда не делся, а продолжает публиковаться в периодических изданиях. Вы думаете, я очень рад тому, что за каждый месяц лишь 3-5 текстов можно назвать интересными и предложить их читателю? Уверяю Вас-нет.

    А отношения с классиками на том свете мне предстоит выяснять без Вашего посредничества-так что будьте покойны.

    Д.
  • Алексей Зырянов· 2012-06-10 14:54:17
    И тем не менее вы как будто специально не заметили крупной прозы Юрия Бригадира" в "Сибирских огнях", а упомянутые рассказы из других журналов вставили без особого разбора.
    Чем вы отличаетесь от простого прохожего, который может полить словесной грязью любого интеллигента только потому критерию, что он, к примеру, "никчёмный".
    Я, да и другие, могут так всех нобелевских лауреатов по литературе причислить к авторам "никакой прозы" и поэзии.
Читать все комментарии ›
Все новости ›