Страница парижских мод, напоминающая, наоборот, отчет с театра военных действий.

Оцените материал

Просмотров: 47523

Трагедия в карикатурах

Варвара Бабицкая · 21/05/2012
Только что открывшийся сайт-архив русской эмигрантской прессы 20–30-х годов – важнейшее и невероятно наглядное пособие для воспитания исторического мышления

Имена:  Федор Сумкин

©  Librarium

Фрагмент обложки новогоднего номера журнала «Иллюстрированная Россия», декабрь 1927 года

Фрагмент обложки новогоднего номера журнала «Иллюстрированная Россия», декабрь 1927 года

Открывшийся только что электронный архив эмигрантской прессы межвоенного периода Librarium пополняется постоянно, но не быстро: создатель сайта, дизайнер Федор Сумкин, с группой добровольцев сканирует, чистит и обрабатывает журналы, газеты, фотографии и документы по мере возможности; пока что основу архива составляют номера журнала «Иллюстрированная Россiя», который выходил в Париже на русском языке с 1924 по 1939 год. Создатели обещают, что в дальнейшем изданий станет гораздо больше — обещают берлинский журнал «Жар-Птица», парижский «Дни» под редакцией Керенского, юмористический журнал «Сатирикон», рижский журнал «Для Вас», уже сейчас можно изучить харбинский «Рубеж» от 2 апреля 1938 года... Сайт задуман как аналог архива американского Конгресса, на котором можно скачать любой документ или фотографию в хорошем разрешении.

Уже и тех номеров «Иллюстрированной Россiи» за 1926 и 1927 годы, которые доступны сейчас, читателю хватит надолго. Это совершенно захватывающий срез культурной, общественно-политической, эмигрантской, международной и даже советской жизни. Но еще важнее, что это срез человеческого сознания, выполненный в практически стерильных экспериментальных условиях.

©  Librarium

 Обложка №12 (97) журнала «Иллюстрированная Россия»

Обложка №12 (97) журнала «Иллюстрированная Россия»

Филолог, историк, профессор Андрей Зорин в недавнем интервью журналу «Афиша», говоря о плодах современного российского образования, упомянул о студентке, считавшей, что Сталин жил в XVII веке: «Проблема же не в том, что она не знает, в каком веке жил Сталин, — в “Википедию” залезет и узнает. Проблема в том, что она не понимает, что такое век. Она не понимает, что бывают разные исторические эпохи, что одна сменяет другую и что то, что возможно в одной эпохе, невозможно в другой. А в таком случае “Википедия” не поможет. Если у тебя нет в голове этой матрицы, знание годов жизни Сталина тебе ничего не даст. Задача — научить человека думать исторически о том, что происходит, видеть себя в истории». А для этого сначала неплохо бы научиться видеть в истории других, и делается это с помощью документов. Русские эмигранты в междувоенный период представляют собой совершенно особенный случай для изучения: это общество, помещенное в чужую среду, с которой оно долгое время не смешивалось, как масло с водой, и в которой оно было видно как на ладони. Эмиграция — это законсервированный язык (постоянно умножавшиеся французские заимствования, которые без передышки высмеивали эмигрантские юмористы, в силу исторического двуязычия образованной части российского общества, собственно, не были новостью) — и это законсервированное сознание людей, которые как никто «видели себя в истории», отдавали себе отчет в том, что «огромный, неуклюжий, скрипучий поворот руля» происходит прямо сейчас, на их глазах, и что их отнесло на обочину, где они стоят, обернувшись назад, в сторону горящего Содома, и свидетельствуют. В своих наиболее патетических проявлениях это самоощущение давало мессианскую идею Мережковских — «Мы не в изгнанье, мы в посланье»; мысль о том, что эмигранты — последние хранители русской культуры, которую они должны в неизменном виде сберечь и положить на место, когда большевистский морок минет и они вернутся в Россию на белом коне. Но это отношение к себе самим как к последним могиканам давало им также невероятно редкую способность посмотреть на себя со стороны, проще говоря, большую самоиронию (которой нам, на мой взгляд, так сильно не хватает сегодня) — вот, скажем, пронзительная карикатура «Как мы возвратимся в Россию»:





«Иллюстрированная Россiя» — литературно-иллюстрированный журнал, то есть легкое чтение, и в этом смысле он особенно показателен. Исторические катаклизмы начала двадцатого века, прокатившиеся по России катком, и эмигрантское существование, отмеченное физическим и душевным голодом, почему-то наряду с трагическими произведениями произвели в русской литературе расцвет юмористики. Сейчас у нас известны — да и то довольно маргинально известны — самые яркие ее представители вроде Саши Черного, Тэффи или Аркадия Аверченко, чья проза действительно оказалась способной пережить миновавшую злобу дня, в отличие от их коллег обаятельного, но менее глубокого дарования. Но одно дело — читать об абсурдистской, трагикомической эмигрантской жизни в рассказе Тэффи, а совсем другое — видеть, как эта самая жизнь проступает всей своей правдой сквозь литературные поры фельетона окружающим его внелитературным контекстом.

Вот, например, номер 3 «Иллюстрированной Россiи» за январь 1926 г. Карикатура под названием «Новое искусство», звучащая и сегодня необыкновенно свежо:





Дальше — трогательная человеческая история из желто-политической хроники: «Сын румынского короля Фердинанда, принц Карл, в 1918 г. в Одессе женился морганатическим браком на дочери генерала Ламбрино. Но в 1921 г. брак этот был расторгнут, и принц Карл женился вторым браком на принцессе греческой Елене. Однако 30-го декабря 1925 года принц Карл отрекся от престола и, по слухам, собирается начать дело о разводе, чтобы снова вступить в брак со своей первой женой. Наши фотографии изображают: слева — принца Карла; справа — принцессу Елену с ее сыном Михаилом, новым наследником румынского престола». Страница парижских мод, напоминающая, наоборот, отчет с театра военных действий и включающая в себя необычное употребление термина «феминизм»: «Еще недавно все женские фигуры, одетые по моде, были точно вычерчены по линейке. В силуэте не было никакой воздушности, никакой волнистости; всюду подчеркивалась линия и бросалось в глаза смыканье углов; материи были неяркие... Вообще в женской одежде чувствовалась “скупость” моды. Однако в результате напряженной борьбы между сторонниками двух противоположных начал победа осталась за защитниками идей “феминизма” и мода вернулась к ярким, живым тонам, к волнистым линиям и к мягкому силуэту. Большинство новых моделей напоминают уже не сухой острый чертеж, а сочные акварельные наброски».

Лаконичная, но немного шокирующая смакованием подробностей новость: «Известный поэт Сергей Есенин покончил жизнь самоубийством, повесившись в комнате одной из Петербургских гостиниц. Перед тем как повеситься, Есенин вскрыл себе вены. На столе в его комнате найден отрывок стихотворения, написанный кровью». «Воспоминания русского Шерлока Холмса» (записки бывшего начальника Московской сыскной полиции А.Ф. Кошко). Обязательный «роман с приключениями» Габриэля Бернара «Король кинематографа». Афиша благотворительного концерта в пользу русских безработных и инвалидов во Франции. Анонс выхода новой книги Ив. Бунина «Митина любовь» и др. Произведения 1924 г. В следующем номере отыскиваются сатирические стихи «Наркомпрос и балерина» (воображаемая переписка Айседоры Дункан с Луначарским) и фоторепортаж о расколе среди коммунистов в Москве («Борьба между “Зиновьевцами” и “Сталинцами” на XIV съезде Коммунистической партии») — я не изучала специально сталинскую иконографию, но не думала, что наткнусь на прежде не виденный снимок. Юмористический отдел — «Эмигрантская энциклопедия»: «Латвия — монолит в смысле визы. Почти как Польша. А жаль! В Латвии имеется Рига, а в Риге — газета “Сегодня” и русские меньшинства, в виде русской кулебяки, русского снега и других, не менее приятных, вещей; Ломовая лошадь — эмигрантский журналист; Луначарский — шут гороховый; Нарком — се тот, кого никто не любит и все живущее клянет. Впрочем, последнее утверждение нуждается в поправке Годнева. Клянет не все живущее. Часть живущего к нему даже в гости ходит, не говоря уже о скупке краденого. Надежды — юношей питают. А кто не юноша, пусть не пробует — никакой питательности. Проверено на опыте всей эмиграции».

В отличие от читателя 1926 года нынешний читатель знает, как называлась гостиница, где повесился Есенин, что было в его предсмертной записке и кому она была адресована, и часто относится к покойному поэту не менее сдержанно, чем эмигрантская пресса, — и все равно свежее известие о его смерти между будничным шумом, парижскими модами и анонсом новой бунинской книжки производит совершенно особенное впечатление, которое трудно описать: ощущение человеческой истории в 3D.

Художественную литературу, критику, публицистику, поэзию русской эмиграции давно издали, переиздали, изучают в школе и в университете. А это — пена дней, которую едва ли кто-то взялся бы издать, потому что факсимильная печать стала бы делом явно убыточным, а воспроизводить это иначе не имеет смысла. Но эту-то пену, мне кажется, и следует изучать в школе, чтобы дети не думали, что Сталин жил в XVII веке. Даже хорошо, что Librarium.fr находится пока в стадии разработки (версия для айпада воспоследует) и там еще не очень много материала: есть время изучить все, лист за листом, — и это действительно затягивающее чтение. ​

 

 

 

 

 

Все новости ›