В постсоветское время обнаружилось, что шариковых, из коих и предполагалось делать гвозди, – большинство и что, если такие звезды зажгли, значит, это кому-нибудь нужно.

Оцените материал

Просмотров: 13130

Андрей Родионов. Новая драматургия

Татьяна Щербина · 19/11/2010
Родионов прямиком из 1970-х – эпилогом к поэме в прозе «Москва – Петушки», приветом от Чарльза Буковски

Имена:  Андрей Родионов

©  Евгений Тонконогий

Андрей Родионов. Новая драматургия
Родионов – рифма к Маяковскому: тот шумно открывал «уебанскую» эпоху; Родионов, тоже во весь голос, огрызается и все же сострадает ее ужасному концу, растянувшемуся в бесконечный ужас, в длящееся разложение (пропахшие говном островки, замкадыши, бомжи, бухло, белая горячка, пьяная мать дала водки мальчонке) , к которому поэт пристраивает лесенку в другое измерение – мистическое. И самому себе, «лирическому герою», определяет в «Новой драматургии» две исторические инкарнации: Маяковский и Эдгар Алан По.

Алкоголик, наркоман, бунтарь, скиталец, романтик кошмаров, прародитель Бодлера, Уайльда, символистов и декаданса – По и против этого самого декаданса борец; кузнец-силач, предвосхитивший тихоновские гвозди, изготовленные из советских людей, – однако сам при этом оказывающийся облаком в штанах, как только на горизонте покажется Париж: Маяковский…

У Родионова роль Парижа играет Норильск (поэма, давшая название книге, как раз о нем, открывшем поэту истину: «не случайно дано нам пьянство / и белая горячка – чтобы слышать могли мы / те голоса более ясно, / пьянство – путь новой драматургии»), невозможный город, поскольку в вечной мерзлоте города быть не может, но он есть:

        он попробовал вспомнить Норильск,
        неясное светлое пятно в серебристом облаке,
        которое умерший в конце длинной норы
        видит, говорят бывалые реаниматологи.


Влюбленный в Норильск – не облако в штанах и не пресловутый гвоздь, а, наоборот, очеловеченный металл материализовавшегося футуризма: «а я варюсь теперь в этом каменном холодце как анимационный робот Вали». Маяковскому в книге посвящено два стихотворения, одно – о самом поэте:

        природная одаренность рано обратила
        на себя внимание окружающих,
        когда еще не было всяких Чикатило,
        но много было тех, это время приближающих.


Другое – о лягушачьем царе (он сродни Ктулху, и да, Лавкрафт в книжке тоже помянут), представляющем собой как бы мистическую изнанку агитатора-горлана-главаря: «Я всегда считал, что Маяковский не совсем здоров». И солнце, с которым последний якобы разговаривал, оборачивается наполовину сгоревшей спичкой, белой горячкой, а сам он – болотным чудищем. Болотным – поскольку «в июле воды было в три раза выше нормы, / лягушки жирные как котлеты / не заморачивались в поисках корма», чудищем – поскольку съел тем не менее возлюбленную героя, которого уже нынешний поэт-горлан, Родионов, встретил у моста Мирабо. Встретил – и тут же пояснил, что «так прозвали мы мост, связавший две тропинки, теперь затопленные». Мы не в Париже, вестимо, а на одной из московских окраин, – их, окраин, голосом с самого начала провозгласил себя Родионов:

        Я очень люблю цвет газетный
        девятиэтажных окраинных зданий
        самый дальний район туалетный
        самый дальний райончик спальный.


Повторы эти многократны, ими поэт как бы отвечает на упреки в свой адрес: «спальный район, я тебе подхожу, я такой же – монотонный и однообразен».

Читать текст полностью

 

 

 

 

 

КомментарииВсего:1

  • serge· 2010-11-21 08:00:26
    Интересно - только у меня такое впечатление, что автор пыталась презентовать не столько Родионова, сколько себя?
Все новости ›