Оцените материал

Просмотров: 57690

Дело Ерофеева и Самодурова. Что делать и кто виноват?

Екатерина Дёготь · 17/06/2008


ЗАЩИТНИКИ

29 мая на публичной дискуссии на «Винзаводе» выступали известные правозащитники. К моему удивлению, они тоже проявили некоторую растерянность и даже удрученность. Сергей Ковалев и Лев Пономарев много говорили о свободе искусства, которая так была важна в системе их либеральных представлений в 1970-е. Свобода художника выступала у них метафорой свободы человека вообще, живое творчество — антитезой подчинения правящей идеологии. При этом они никак не могли понять, почему же сейчас сами художники не выступают с этим аргументом единым фронтом.

Может быть, все дело в том, что художники и кураторы надеются понравиться власти и полностью заражены коммерцией?

Да, надеются, и да, заражены. Но тем не менее оказалось, что как раз таки представители государства и арт-коммерции являются самыми горячими защитниками идеи свободы. Удивительно и вместе с тем показательно, что голоса в защиту абсолютной автономии искусства поднимаются из стана бизнеса: свобода художника, то есть его свобода строго на территории искусства, без выхода в мир общества — выгодна для галериста. Например, Айдан Салахова, галерист, художник и член Общественной палаты, считает, что искусство в принципе не может быть предметом судебного разбирательства, если только художник не убил кого-то, но тогда это уже не будет искусством. «Но мы же не судим Репина за картину «Иван Грозный убивает своего сына», это же не он убил!» Она говорит очень радикально: художник имеет право высказывать абсолютно что хочет и в любой форме, и в этом смысле его права отличаются от прав людей на улице, потому что искусство есть единственная зона свободы. Более того, это даже оздоровление общественной нравственности: «Пусть он высказывается через произведение искусства, а не ходит на демонстрации».

Леонид Бажанов, директор Государственного центра современного искусства, чувствует себя в ситуации протеста как рыба в воде. Бить в набат ему вообще чрезвычайно идет. Он предупреждает, что искусство в опасности. Опасность исходит от общества, которое не готово к восприятию чего-то нового и экспериментального. Поэтому искусство ранимо и нуждается в защите как некая особая зона.

Надо сказать, что такую зону Леонид Бажанов уже до определенной степени создал у себя в ГЦСИ, куда не ступала нога человека, не входящего в круг сотни друзей. Отчего-то получается так, что туда никто не ходит. Это учреждение (которое ничего «порнографического», впрочем, не показывает) принципиально противится тому, чтобы его посещала широкая публика. Очевидно, для Бажанова внутренне необходимо противостояние массе и даже известное презрение к ее обывательским вкусам, иначе у него нет ощущения, что то, чем он занимается, — искусство. То, что здесь есть потенциальный источник конфликта, он упускает из виду.

ХУДОЖНИКИ

И Бажанов, и Салахова, и Пономарев, и Самодуров считают, что художники должны отстаивать свои права на свободу творчества. Но почему-то художники этого не делают.

Похоже, тут дело не в трусости. Просто ни один из тех, с кем я говорила, не готов был признать, что у него есть какие-то особые права, отличающие его от всех остальных людей. Ни один из художников не мог идентифицироваться с этим модернистским по своей природе аргументом о «свободе самовыражения». Неудивительно, что так могут говорить галеристы (самовыражение продается лучше всего) или госчиновники (это звучит благородно), но художники-то знают, что искусство эту идею отвергло примерно полвека назад. Никто из них давно не «самовыражается».

У современного искусства совершенно другой raison d’etre. Оно действительно (тут прав Ерофеев) понимает себя в качестве зоны трансгрессии, нарушения моральных норм, а иногда и законов (о копирайте, например), и это оправдывается критической позицией художника —вечного «санитара леса».

Однако парадокс в том, что при желании постоянно преступать закон искусство хочет быть защищено тем же законом. Но законодательная защита нарушений закона невозможна: преступление норм имеет ценность только в том случае, если оно остается трансгрессией. Проще говоря, если художник и куратор готовы за свои поступки сесть в тюрьму. Как выразился художник Викентий Нилин, «залезаешь в УК и смотришь: убить тещу — пятнадцать лет, уколоть ее иголкой в задницу — пятнадцать суток. Далее выбираешь согласно этому».

Но некоторые не заглядывают в УК. Вершину инфантильности представляет собой старая история Авдея Тер-Оганьяна, который в 1998 году вынужден был бежать из страны после того, как на ярмарке в Манеже публично уничтожил несколько дешевых бумажных икон. Авдей обычно считается «узником совести», но он всего лишь узник собственной чрезвычайно узкой художественной концепции. Смысл его акции состоял вовсе не в критике фундаментализма, религии, образа или чего угодно другого, но в своего рода пародии на жест другого художника, Александра Бренера, с которым Тер-Оганьян тогда соперничал. Авдей рубил свои бумажки, искренне надеясь, что остается на территории искусства и продолжает быть защищенным этим фактом. О том, что его жест может существовать не только в искусстве, но и в обществе, он не думал вообще. Мысль пойти на открытый процесс и там заявить о своих антиклерикальных и антифундаменталистских позициях (буде такие были) ему даже не пришла в голову.

Немецкая журналистка Керстин Хольм на мой вопрос, чем русская ситуация отличается от немецкой, сказала, что в Германии общество более свободное и менее инфантильное. Что в Германии невозможно столь средневековое, обскурантистское «преследование за критику» и непрофессиональная экспертиза, но одновременно невозможны и те безответственные подростковые жесты и пустые шутки (имелись в виду сегодняшние произведения, а не соц-арт 1970-х), которые есть лишь оборотная сторона официальной власти и которые оказывают искусству и обществу в целом медвежью услугу.

 

 

 

 

 

Все новости ›