Люди выбрасывают кучу писем. И, к сожалению, уже не пишут новых.

Оцените материал

Просмотров: 26071

Хаим Сокол, человек сентиментальный

Дмитрий Тимофеев · 16/12/2009
Еще три года назад его никто не знал, а в этом году он участвовал сразу в двух биеннале

Имена:  Хаим Сокол

©  Евгений Гурко / OPENSPACE.RU

Хаим Сокол, человек сентиментальный
Это довольно комплиментарный текст. Но первая версия его была еще более комплиментарна. В силу простой причины, имя которой — системный этикет. В который я, признаюсь, впал, после того как был — как в пространстве виртуальном, так и в пространстве реальном — обруган за системную бестактность, сиречь поведение «не по понятиям» (имею в виду мой текст об Андрее Кузькине). И решил вести себя крайне «по понятиям». Вследствие чего первая версия текста и была забракована. Из-за чрезмерной «попонятийности».

Идя к Хаиму Соколу, человеку и художнику, я переживал, что Сокол обрушится на меня за текст о Кузькине, одном из лучших его друзей и одном из лучших молодых художников. Но по себе людей, как известно, не судят. То есть только по себе и судят, всегда, но не всегда подобные суждения имеют какое-то отношение к реальности. Хаим Сокол принял меня дружелюбнейшим образом. Сначала, казалось, он немножко зажимался и скромничал, но потом раскрылся вполне, рассказывая о своей работе и своей мастерской.

Хаим Сокол — невысокий, очень приятный в общении и непретенциозный в одежде и поведении человек, предупредительный и открытый. В искусство он вошел уже человеком за тридцать, и по этому поводу несколько переживает, будучи окружен художниками, которым на сцене он ровесник, а по паспорту мог бы быть старшим товарищем и учить жить и творить, а не выставляться совместно. Напрасно переживает, на мой взгляд. Через три года после первой выставки он стал участником сразу двух биеннале, в Салониках и Москве, в течение одного только 2009 года, и этот активный (по мнению некоторых, слишком активный) вход в искусство вызвал у Сокола (по мнению, опять же, некоторых) напряженность. Не начнут ли завидовать бывшие товарищи, до сих пор пребывающие на краю системы актуального искусства, несмотря на то что работают столько же, а то и больше?

Я лично этой напряженности не почувствовал. А даже если она и есть (вдруг), то тоже совершенно напрасна. Конечно, среда искусства, где вдобавок к таланту необходимо некое везение, которое от тебя не всегда зависит, для зависти питательна. И с этим ничего не поделаешь. Самодостачным молодому художнику быть вообще сложно. А неамбициозным — вредно. Отсутствие амбиций негативно сказывается на индексе упоминания и продажах. А если ты достаточно амбициозен да еще и где-то повезло, то и то и другое не за горами.

Хаим Сокол не показался мне очень амбициозным. Вряд ли он сам ожидал большого интереса со стороны критиков (отрецензированы, и весьма позитивно, были почти все выставки Сокола, что можно увидеть на его сайте). По-моему, он не очень ждал приглашений на Биеннале. Основное напряжение, которое чувствовалось в нем, — внутренний дисбаланс. Индекс упоминания высокий, среда знает, а какой с этого прок, что теперь со всем этим делать и вообще, непонятно.

Мастерская Сокола напоминает некий склад всего: работ, полуработ, недоработ, неработ. Места мало, увы. Одна комнатка. Сначала хотелось спросить: «Понятно, здесь у вас материалы и готовые вещи, это все, а работаете вы где?» А потом оказалось, что работает Хаим там же, где и все. Разгребает вещи, освобождает себе уголок и трудится — как Настоящий Художник, в стесненных условиях пары-тройки (дай бог) квадратных метров. К столу можно подойти — и только. На пороге можно постоять пообщаться — и только. Прочее пространство завалено рабочим и обработанным материалом: фотографиями, записными книжками, неизвестного происхождения железяками, чемоданами... Творческий беспорядок, где-то граничащий с вещизмом. Таким мог бы быть музей Сокола — внутренний мир работы художника. Хоть проводи экскурсию. Каковой, в сущности, первая часть нашей беседы и была.

На столе:
— Над этим сейчас работаете?
Да. Это «Зеркала». Новая серия работ. Я привез прекрасные куски жести из Израиля, которые так живописно поржавели от времени и от климата. Изначально они были блестящие. Здесь такие найти невозможно. Сейчас работаю с ними. Человек там сам отражается, причем так немножко криво и размыто, как в мутной амальгаме. Я поэтому специально оставляю незаржавевшие куски чистыми, незарисованными. Рисую только там, где ржавчина. Чтобы человек сам себя мог видеть.

Слева у стенки — чемоданы:
— А там, в чемоданах, — работы?
Там не работы, там разные материалы. То, что я нахожу на блошиных рынках или помойках. Вот я сегодня с помойки привез чемодан, полный добра... А блошка — это ведь такая большая помойка, только более упорядоченная и за деньги. Там записные книжки, выкройки, старые тетради школьные, дневники. Особенно меня интересуют записные книжки и дневники. Не школьные, а такие, человеческие».

©  Евгений Гурко / OPENSPACE.RU

Хаим Сокол, человек сентиментальный
Фотографии:
— А лица на ваших работах имеют реальные прототипы?
— Это лица со старых фотографий. Тоже с помоек. Когда ко мне попадает фотография, я ее ксерокопирую и с ксерокса уже под копирку перевожу на какую-то поверхность. Таким образом получается копия копии копии. Фотография сама по себе уже своеобразная копия какого-то момента реальности, потом я снимаю копию и делаю еще копию. Сам этот процесс не менее важен, чем результат. Когда-нибудь я просто выставлю сами эти ксероксы, неоднократно обрисованные под копирку — когда пойму, что я должен этим сказать. А пока что бережно все их храню. Я фотографии ксерокопирую и отдаю, потому что сама фотография как таковая меня не интересует. Меня уже интересуют отпечатки. Фотография создается для памяти, а меня интересует забвение.

Работы Сокола с забвением мне лично приятны. Все эти фотографии на донышках посуды, на ржавой жести, еще неизвестно на чем, эти копирочки, все эти сентиментальные заголовки: «Она их, сука, даже не читала», «Слааавик! Домой!», «Бжжжжж... тра-та-та-та!», «Мама»... Это всё взывает к каким-то образам, родным, близким, не близким. Всё если не трогает, то затрагивает. Какие-то дурацкие воспоминания из детства, которые как бы самой собой разумеются, но, когда видишь, что «Слааавик! Домой!», так и твои об этом воспоминания активизируются, вспоминаешь свое: «Имяреееек! Домой!» и проч. «Я вообще человек сентиментальный», — обронил Сокол. Я тоже сентиментальный.

«Ризома» (главный «хит» Хаима, попавший на Московскую биеннале) — разрезанные и переплетенные между собой куски жести с переписанными на них от руки манифестами искусства ХХ века — показалась мне как бы квинтеэссенцией Соколовой работы, этакой материальной памятью искусства, запутавшейся самой в себе. Эти программы творческих групп, в которых уже невозможно разобрать ни строчки — настолько они искромсаны современным состоянием культуры и вообще человеческой памятью, запутавшейся самой в себе, способной только выхватывать из себя отдельные буковки и куски, — я в последнее время немножко перестал понимать. Потому что одно дело — моя интерпретация, одно дело — извечная отмазка художников «каждый увидит в этом что-то свое», а другое дело — что предоставляет нам материал как таковой. Как говорит один знакомый художник, в работе должен быть некий тупик, некий предел непонимания, после которого у тебя уже не остается возможностей интерпретировать что бы то ни было, потому что ты реально не понимаешь умом, о чем идет речь. Он приводил в пример «Палец» А. Монастырского. Суешь в дырку — непонятно. Суешь на себя — все понятно.

©  Евгений Гурко / OPENSPACE.RU

Хаим Сокол, человек сентиментальный
В этом смысле «Ризома» не «Палец». Как и большая часть работ Сокола. Легко сводимы к понимаемому, слишком открыты к интерпретации, к упрощению. Они часто не оставляют места для абсурдности, слишком стремятся быть «духовными» и порой лишены необходимых искусству странности, непонятности, идиотизма. Они апеллируют к человеческому чувству, а не к эстетическому переживанию. Есть у Сокола работы выше (во всех смыслах): шестиметровый турник в Красноярске, колонна с почтовым ящиком, до которого невозможно добраться, те же почтовые ящики, развешанные на скале в Ширяево. Примыкают к ним «Пробел» (он же «Шпала») — огромный деревянный брус «в форме» компьютерного пробела, подвешенный под потолком и Back Up (он же «Резервная копия») — клавиатура с остриями, торчащими из каждой кнопочки иголками наружу. Впрочем, Back Up несколько портит прилагающийся к нему текст о том, что перо пишущего смотрит вверх, в небо, а клавиши бьющего по ним похрустывают вниз, в направлении Ада.

О текстах, сопровождающих искусство Хаима или даже являющихся его составной частью, стоит сказать особо. Сокол называет их «скорее поэтическими». Зритель к тексту на выставке подходит как к некоему ключу к работе, но «скорее поэтичность» текстов Сокола заключается в том, что ключ там содержится далеко не всегда. Иногда эти тексты кажутся совсем уж избыточными. Пусть с литературной точки зрения они и выполнены хорошо, но в качестве составных частей изобразительных работ представляются излишними, написанными в таком рафинированно-интеллигентском стиле: «Эти бабки повсюду. Со своими тележками они ходят по улицам, просят милостыню в метро, стоят в очередях, участвуют в коммунистических демонстрациях. Они — наше прошлое. Они — будущее самих себя. Они — мусор, обломки, ржавая сталь. И в то же время они — античный хор. Отражаясь в лужах, как в Лете, они о чем-то предупреждают. Они Музы. Желтые светофоры памяти, стоящие на перекрестке времен». Впрочем, рафинированной интеллигентностью, обилием аллюзий на явления, которые «надо знать», порой страдают и объекты Сокола...
Страницы:

Ссылки

 

 

 

 

 

КомментарииВсего:5

  • mushtatov· 2009-12-17 08:22:17
    зачем же "невысокий" ?!..
  • dorfmeister· 2009-12-17 16:22:51
    Ну вот и отличненько.
  • dorfmeister· 2009-12-17 16:23:37
    И побольше комсомолки 80-х, типа этого пассажа: "Что ж, хорошо, когда у художника есть желание копить идеи и заниматься работой, есть мотивация, силы и стремление".
Читать все комментарии ›
Все новости ›