В современном мире то, что делается для богатых, не играет культурной роли.

Оцените материал

Просмотров: 21574

Борис Гройс: «Искусство живет со стигмой отсутствия демократической легитимации»

Екатерина Дёготь · 30/11/2010
Философ и теоретик рассказал ЕКАТЕРИНЕ ДЁГОТЬ, почему художник напоминает ему циркового артиста, какое искусство будет иметь успех завтра и где есть пространство для протеста

©  РИА Фото

 

 

Ты в последнее время часто говоришь, что в художественном мире происходят некие радикальные изменения. Что ты имеешь в виду?

— Я думаю, что происходят радикальные инфраструктурные изменения. Меня все время спрашивают, что нового в искусстве. Мне кажется, что новое в художественном процессе происходит не на уровне формы, а на уровне инфраструктуры. Изменения эти связаны, прежде всего, с тем, что государство все менее и менее готово поддерживать музеи и художественную систему. Инициатива переходит в частные руки — в Америке это уже произошло в очень большой степени, в Европе происходит очень быстрыми темпами. Центральной фигурой становится коллекционер.

Но круг коллекционеров современного искусства довольно узок, поэтому складывается впечатление, что современное искусство превращается в нечто вроде современного антиквариата. Речь идет о дорогих вещах, которые функционируют абсолютно так же, как ценные персидские ковры или какие-то чашки эпохи династии Тан. Речь идет об очень узкой группе богатых людей, которые все это потребляют, — это очень небольшой сектор общества. А мы знаем, что в современной культуре то, что делается для богатых, не играет культурной роли. Потому что образ жизни и культура богатых людей — это экзотический феномен. Там нет настоящих денег и настоящего успеха. Настоящие деньги появляются, когда ты продаешь много и дешево — для масс. В принципе это модель «Макдоналдса» или фильма «Аватар».

То есть модель тиражного искусства? Значит, модель уникального искусства умирает?

— Она не умирает, она маргинализируется. Проблема в том, что культурное значение имеет только то, что овладевает массами, и это должно быть не просто тиражным, но еще и продаваться очень дешево. За счет этого создаются большие состояния, и их делают звезды, которые всем известны. Существует еще очень узкая сфера, обслуживающая богатых, — Луи Виттон, например, и определенный сектор современного искусства, такие люди, как Дэмиен Херст или Джефф Кунс. Они обслуживают свою клиентуру и в общем работают как дизайнерский бутик. Они, конечно, не сами делают свои вещи, все это изготавливается на принадлежащих им фабриках каким-то тиражом. И, как и в случае дорогой машины, ты можешь оказать влияние на процесс производства, заказать определенный размер и т.п. Производственный процесс при этом задействует тысячи людей, но это в принципе — люкс для очень узкого круга людей. Все это не релевантно для культурного процесса.

Но к этому будет так же, как и сейчас, приковано внимание медиа?

— Все в меньшей и меньшей степени. В медиа время от времени обсуждаются и дорогие бутики, и жизнь шейхов, но все это носит немного экзотический характер. А на самом деле внимание медиа сосредоточено на людях, которые имеют большой массовый успех.

Но в искусстве таких людей нет и быть не могло, потому что искусство производило уникальные, нетиражируемые объекты. Теперь эта ситуация будет меняться?

— Ну, искусство давно перестало производить уникальный предмет. Сам тип функционирования искусства, который я сейчас описываю, рассчитан на производство не обязательно уникального, но очень дорогого предмета. И таких людей, как Пикассо или Энди Уорхол, которые могли маневрировать между массовым и элитарным вкусом, к сожалению, практически нет. А сфера больших выставок — типа «Документы», биеннале и музеев современного искусства — вся базируется на сотрудничестве государства с туристическими организациями, базой всего этого является туризм. И, конечно, туризм будет продолжаться, но проблема в том, что сейчас очень активно развиваются разные дигитальные средства и очень многое происходит через интернет.

То есть вообще возить работы на выставку скоро будет как-то странно? Вот мы сейчас как раз делаем Уральскую биеннале, где принципиально почти не будем привозить оригиналов (разговор проходил весной этого года. — OS).

— Да, возить имеет смысл только что-то очень дорогое, потому что перевозки, страховки — все это очень сложно и дорого. Фильмы, видео, музыка — все это сейчас потребляется через интернет. И художники делают очень много проектов, рассчитанных не на производство продукта, который можно было бы продать, а на документацию, которая может быть помещена в интернет. В этом смысле такой тип современной практики совместим с современной дигитальной культурой.

А на какой экономической основе это существует?

— Пока весь этот мир все-таки существует на туристической или полутуристической основе.

То есть художнику заказывают проект в связи с неким местом, и он получает на это финансирование?

— Вряд ли заказывают, скорее происходит иначе. У художника есть определенная степень известности, есть имидж. С другой стороны, какие-то города или села хотят что-то организовать — частично для привлечения туристов, частично для собственного населения — и сопроводить все это какими-то конференциями, ко дню города или вроде того…

Обычно все это называется словом «биеннале современного искусства»?

— Биеннале — это все-таки фиксированная структура, но есть еще разные городские юбилеи и т.п. Все это довольно распространено на коммунальном и федеральном уровне. И вот они приглашают художников, то есть людей с определенным имиджем, кому-то по меньшей мере известных. Им не заказывают чего-то конкретного и практически ничего конкретного от них не ждут. Собственно говоря, человек с именем приглашается сделать какой-то «номер».

При том что точно такой же «номер» мог исполнить анонимный дизайнер?

— А ведь платят только за имя. Ничего, кроме имени, не интересует. В отношении того, что сделает художник, существует очень большая толерантность. То, что он сделает, релевантно только для него лично и для его CV. Вот сейчас приходишь к художнику, и он тебе показывает свой веб-сайт и распечатывает свое CV: это CV и является его главным продуктом. И на базе этого сайта и CV его и приглашают, чтобы он сделал что-то вроде того, что он делал в других местах.

Ты описываешь рутинную ситуацию, которая, насколько я понимаю, многим художникам неинтересна. Есть ли для них какое-то пространство нового диссидентского искусства по отношению к этой рутине?

— Но дело в том, что эта рутина ведь тоже дифференцирована внутри себя. Внутри этой рутины есть какие-то места, страны, города, которые, может, и не более интересны, но зато, например, более политизированы, они более левые, более диссидентские. Для того чтобы сделать диссидентскую работу, нужно просто поехать в диссидентское место. Все начинается с уже существующей топографии, с уже существующей структуры, и в этой структуре, конечно, есть место и для протеста, хотя не так уж много людей и организаций это поддерживает. Многие думают, что быть левым художником — это модный тренд и что это везде приветствуется, но это абсолютно не так. Если посмотреть, какое огромное количество мероприятий везде организовывается, то мероприятия с левым, протестным или критическим оттенком составляют очень небольшой процент. Там есть свои художники, которых они приглашают. А в других местах, где хотят сделать что-то красивое и блестящее, есть свои художники. Но когда я сам думаю, пригласить ли мне какого-то художника, я прежде всего смотрю на размер помещения и думаю, сможет ли этот художник его заполнить.

То есть художник превращается в дизайнера неких социальных пространств и событий?

— И этого я бы не сказал. Я бы все-таки сравнил современного художника с цирковым артистом, который путешествует и показывает номер. И если он прыгает через горящий обруч или скачет на пантере, это обстоятельство никак не связано ни содержательно, ни тематически, ни идеологически с городом, в котором он скачет, с событием, по поводу которого он скачет. Событие может быть каким угодно — от Успения Божьей Матери до Дня детей. Это будет тот же обруч и та же пантера. Непонятно, что является поводом для чего, и нет никакого единства смысла. Художнику дают возможность показать себя, а у него может быть какой-то другой повод. Но он даже не идет так далеко, чтобы заниматься дизайном чего бы то ни было, он просто приезжает и показывает свой номер, который не находится ни в какой связи вообще ни с чем.

Но ты говоришь, что есть какие-то диссидентские места. Это значит, что где-то сидит просто какой-то особый директор цирка?

— Правильно, он показывает критический номер — например, в виде протеста против эксплуатации пантеры.

И эти особые цирки тоже существуют на какие-то городские деньги? Все сейчас уповают на критические институции, но какова их судьба?

— Да они в общем-то остаются бродячими цирками. Закроется один институт, откроется в другом месте какой-то другой. Ты знаешь, они собирают с миру по нитке, и финансирование, как правило, состоит из двадцати — тридцати источников. Ты получаешь деньги от муниципалитета, от государства, от крупных корпораций, от каких-то организаций, того, сего. Я вот был недавно в Лос-Анджелесе, там была программа классической музыки, она была спонсирована отделом онкологии какого-то гинекологического института. Но Моцарт остается Моцартом, а онкология онкологией. Они связаны между собой менее тесно, чем кажется, если послушать спонсоров. Существует зона несоприкосновения этого всего. Мне кажется, что в России думают, что одно должно быть как-то связано с другим. Здесь (на Западе. — OS) дают деньги, чтобы что-то произошло, и что-то происходит, но эти связи не носят содержательного характера.

То есть ты полагаешь, что музеи в ближайшее время будут захвачены частными коллекционерами, но критические институции все-таки сохранятся?

— Эта система не исчезнет, но, возможно, как-то изменится. Понимаешь, проблема в том, что на Западе есть два типа дел: плохое дело (зарабатывать деньги) и хорошее дело (помогать другим, у которых чего-то нет). Так вот, давать деньги на искусство — это все менее и менее рассматривается как хорошее дело. Если ты даешь деньги на лечение детей от СПИДа в Южной Африке — это, всем понятно, хорошее дело, абсолютно никто против этого не протестует. Но если ты даешь деньги на произведение искусства, возникает некоторое амбивалентное впечатление, потому что художник благодаря этому зарабатывает, повышает уровень своих цен, вообще как-то устраивается. Поэтому у меня такое впечатление, что все эти занятия, возможно, и будут еще иметь место, но их статус в общественном мнении постоянно падает, и сейчас уже упал ниже самой низкой отметки.

Статус мецената художественных событий?

— Да, потому что нет впечатления, что при этом делается что-то хорошее, что это для людей. Есть впечатление, что эти деньги даются на промоушен каких-то художников, и люди не то чтобы особенно этому сочувствуют. Если ты посмотришь, как организуется, допустим, помощь детям в Африке, то там участвуют, конечно, люди из настоящей культуры — рок-певцы, известные артисты, то есть те, кто может привлечь симпатии людей. А художники-интеллектуалы людей только отталкивают, это я могу сказать точно. Я был на заседании одного крупного немецкого концерна, где обсуждали вопрос, как составить комиссию, которая поддерживала бы создание нового благотворительного фонда. И они сказали: телевизионные персоналити, рок-певцы — о-кей, но ни в коем случае не интеллектуалы и не художники, потому что они отпугивают народ. Это означает, что искусство не воспринимается публикой как хорошее дело. Более того, оно воспринимается как нечто, что может скомпрометировать хорошее дело.

Может, это потому, что рынок так вырос в последнее время, что искусство воспринимается просто как источник богатства для тех, кто этим занимается?

— Я думаю, что дело здесь в другом. Я думаю, что искусство живет со стигмой отсутствия демократической легитимации.

Да, это одно из немногих недемократических пространств.

— Да, понимаешь, в ситуации демократической политики можно сказать: за проголосовало столько-то народу, столько-то — против. Или, например, Боно продал свою пластинку десяткам, сотням миллионов людей, которые его любят, и, естественно, когда он попросит помочь Африке, они это сделают. А художник либо продает свою работу за большие деньги какому-нибудь крупному коллекционеру — либо где-нибудь в BAK (Центр современного искусства в Утрехте. — OS) встретятся десять человек, выпьют французского вина, потом пойдут в итальянский ресторан. Вот, собственно говоря, что делают художники. Вызывает ли это сочувствие широких народных масс? Нет, не вызывает. Это не вызывает раздражения, люди считают: пусть зарабатывают, как хотят, жить-то надо всем. Но это не рассматривается как что-то хорошее или как демократический потенциал, который может быть использован для хорошего дела.
Страницы:

Ссылки

 

 

 

 

 

КомментарииВсего:35

  • zurnabel· 2010-11-30 14:05:40
    нервничает не только академический мир но и художественный, околохудожественный, ололохудожественный и кураторский и еще несколько параллельных. все нервничают! время такое.
    что ж вы таили с весны такой прекрасный рассказ)
  • imyazanyali· 2010-11-30 15:49:08
    http://imyazanyali.livejournal.com/670.html
  • gaveston· 2010-11-30 16:09:07
    Пассаж про критику репрезентации - полная параллель "Иону" Платона....
Читать все комментарии ›
Все новости ›